«Я слежу за собой, как за моим врагом», – возмутился он, рывком надел шапку, гневно сунул ноги в галоши, вышел на крыльцо кухни, постоял, прислушался к шуму голосов за воротами и решительно направился на улицу.
Выцветшее, тусклое солнце мертво торчало среди серенькой овчины облаков, освещая десятка полтора разнообразно одетых людей около баррикады, припудренной снегом; от солнца на них падали беловатые пятна холода, И люди казались так же насквозь продрогшими, как чувствовал себя Самгин. Суетился ветер, подметая снег под ноги людям, дымил снегом на крышах, сбрасывал его на головы. Макаров стоял рядом с Лаврушкой на крыльце дома фельдшера Винокурова и смеялся, слушая ломкий голос рыжего. За баррикадой кто-то возился, поворачивая диван, из дивана вылезала набивка, и это было противно, – как будто диван тошнило. Клим подошел к людям. В центре их стоял человек в башлыке, шевеля светлыми усами на маленьком лице; парень в сибирской, рваной папахе звучно говорил ему:
– Сборный отряд, человек сорок, без офицера...
– Штатские есть? – спросил светлоусый.
– Штук, примерно, семь...
– Надобно считать точно, а не примерно.
– Идут вразброд, а не кучей...
– Бомбов боятся! – радостно крикнул медник. Почесывая переносицу, человек в башлыке сказал:
– Значит – ростовцы не соврали, охотников двинут против нас. Пьяные – есть?
– Не приметил.