Пушки стреляли не часто, не торопясь и, должно быть, в разных концах города. Паузы между выстрелами были тягостнее самих выстрелов, и хотелось, чтоб стреляли чаще, непрерывней, не мучили бы людей, которые ждут конца. Самгин, уставая, садился к столу, пил чай, неприятно теплый, ходил по комнате, потом снова вставал на дежурство у окна. Как-то вдруг в комнату точно с потолка упала Любаша Сомова, и тревожно, возмущенно зазвучал ее голос, посыпались путаные слова:
– Что же у вас делается? Как это вы допустили? Почему не взорваны мосты на Николаевской? – спрашивала она. Лицо у нее было чужое, старенькое, серое, губы тоже серые, под глазами густые тени, – она ослепленно мигала.
– С баррикад уходят? Это Исполнительный комитет приказал, да? Не знаешь?
Самгину было немножко жаль эту замученную девицу, в чужой шубке, слишком длинной для нее, в тяжелых серых ботиках, – из-под платка на голове ее выбивались растрепанные и, видимо, давно не мытые пряди волос.
– Ой, если б ты знал, что делается в провинции! Я была в шести городах. В Туле... Сказали – там семьсот винтовок, патроны, а... ничего нет! В Коломне меня едва не... едва успела убежать... Туда приехали какие-то солдаты... ужас! Дай мне кусок чего-нибудь...
Она взяла хлеб, откусила немножко и, бросив на стол, закрыла глаза, мотая головой.
– Все-таки... Не может быть! Победим! Голубчик, мне совершенно необходимо видеть кого-нибудь из комитета... И нужно сейчас же в два места. В одно сходи ты, – к Гогиным, хорошо?
Самгин не мог отказать и кивнул головою, а она, пережевывая хлеб, бормотала:
– В Миусах стреляют из пушки. Ужасно мало людей на улицах! Меня остановили тут на углу, – какие-то болваны, изругали. Мы выйдем вместе, ладно?
– Боишься? – спросил Самгин ее и себя.