И объяснила Климу:
– Я и в Париже так, скажу человеку: нуте-ко, покажите себя! Ему – лестно, он и постарается. Это – во всем!
– Ив любви? – уже игриво спросил Самгин.
– Ив любви, – серьезно ответила она, но затем, прищурясь, оскалив великолепные зубы, сказала потише: – Ты, разумеется, замечаешь во мне кое-что кокоточное, да? Так для ясности я тебе скажу: да, да, я вступаю на эту службу, вот! И – чорт вас всех побери, милейшие мои, – шопотом добавила она, глаза ее гневно вспыхнули.
– Я... не моралист, – пробормотал Самгин. Он желал быть приятным и покорным ей, потому что и красота и настроение ее подавляли, пугали его. Сказав ему о своей «службе», она определила его догадку и усилила его ощущение опасности: она посматривала на людей в зале, вызывающе прищурив глаза, и Самгин подумал, что ей, вероятно, знакомы скандалы и она не боится их. Очень стесняло и беспокоило внимание, возбужденное ею, казалось, что все смотрят только на нее и вслушиваются в ее слова. Когда принесли два подноса различной еды на тарелках, сковородках, в сотейниках, она, посмотрев на все глазами знатока, сказала лакею:
– Браво! Вы скоро будете метр-д-отелем! А лакей, очарованно улыбаясь, спрашивал, выгнув спину и тоном соучастника в тайном деле:
– Разрешите рекомендовать померанцевую водочку-с? Отличная! И красненькое, бордо, очень тонкое, старенькое!
– Люблю лакеев, – сказала Алина неприлично громко. – В наше время только они умеют служить женщине рыцарски. Слушай – где Макаров?
Самгин усмехнулся.
– Согласись, что переход от лакеев к Макарову..,