– Город и Волгу он хвалил, точно приказчик товар, который надо скорее продать – из моды вышел. «Она умнеет», – подумал Самгин еще раз. В шесть часов утра они уже сидели на чумазом баркасе, спускаясь по Волге, но радужным пятнам нефти, на взморье; встречу им, в сухое, выцветшее небо, не торопясь поднималось солнце, похожее на лицо киргиза. Трифонов называл имена владельцев судов, стоявших на якорях, и завистливо жаловался:
– Нобель кушает вас, Нобель! Он и армяшки.» Вздрагивая, точно больной лихорадкой, баркас бойкой старушкой на базаре вилял между судов, посвистывал, скрипел; у рулевого колеса стоял красивый, белобородый татарин, щурясь на солнце.
– Тут у нас, знаете, всё дети природы, лентяи, – развлекал Трифонов Варвару.
Баркас выскользнул на мутное взморье, проплыл с версту, держась берега, крякнул, вздрогнул, и машина перестала работать.
– Он у меня с норовом, вроде киргизской лошади, – весело объяснил Трифонов. – А вот другой, «Казачка», тот – не шутит! Стрела.
Татарин быстро крутил колесо руля.
– Что, Юнус?
– Машина кончал, – сказал татарин очень ласково. Тогда Трифонов, подкатясь к машине, заорал вниз:
– Черти драповые, сукины сыны! Ведь я же вас спрашивал? Свисти, рыло! Юнус, подваливай к берегу!
Сипло и жалобно свистя, баркас медленно жался сортом к песчаному берегу, а Трифонов объясняла