Генералъ прибылъ и высказанныя собраніемъ пожеланія имъ были одобрены.»
О всѣхъ «продѣлкахъ» Балаховича ген. Родзянко и его присные знали не первый день, знали, какъ все это отзывается на населеніи, но не предпринимали рѣшительныхъ мѣръ до тѣхъ поръ, пока не тронули ген. Арсеньева. Съ этого момента оказались всѣ средства возмездія пригодны, даже не считаясь съ критическимъ состояніемъ псковского фронта.
Для арестовъ былъ отправленъ полк. Пермыкинъ, братъ войскового старшины Пермыкина. По пріѣздѣ во Псковъ, онъ послалъ Балаховичу письмо слѣдующаго содержанія:
23/ѴІІІ — 1919 г. Генералъ-майору Булакъ-Балаховичу. Я получилъ отъ главнокомандующаго Генерала Юденича категорическое приказаніе арестовать полк. Стоякина и нѣкоторыхъ чиновъ Твоего штаба и разоружить Твою личную сотню, которая могла бы воспрепятствовать арестамъ (будетъ вновь вооружена послѣ ликвидаціи) и возстановить вездѣ, гдѣ находятся во Псковѣ и въ Запсковьѣ свои части, а на время арестовъ взять тебя подъ свою охрану. Во избѣжаніе какой-либо провокаціи со стороны большевиковъ, которые могутъ использовать волненія во Псковѣ, а исключительнымъ образомъ ненадежность псковского фронта — въ моемъ распоряженіи Уральскій, Семеновскій, Талибскій и Конно-Егерскій полкъ; 2 броне-машины, одна изъ нихъ захвачена мною и вторая — Ливонцевъ, 3 бронепоѣзда и 2 батареи капитановъ Тенне и Гершельмана. Предупреждаю, что я, какъ офицеръ, не могу не исполнить приказа своего Главнокомандующаго и долженъ буду исполнить его въ точности, не считаясь ни съ какими условіями. Болѣе тяжелаго положенія въ жизни я не переживалъ. Ты меня, предполагаю, знаешь и мнѣ повѣришь. Знай, что твоя жизнь и свобода въ полной безопасности и Ты ей воленъ распоряжаться, какъ угодно и въ будущемъ, въ этомъ порука мое слово, которое для меня дороже жизни. Я прошу тебя объ одномъ, какъ батьку, любящаго солдата, что Ты примешь всѣ отъ Тебя зависящія мѣры, чтобы наши младшіе братья меньше пролили нужной для нашей Родины крови. Я тебѣ вѣрю, что Ты иначе не, поступишь; я со своей стороны приму такія же мѣры, мнѣ не менѣе Тебя дорогъ нашъ солдатъ, но я не въ силахъ не исполнить приказанія Главнокомандующаго. Если Ты съ этимъ не согласенъ и предъявишь мнѣ обвиненіе, какъ человѣку, оскорбившему Твою честь, то я готовъ, когда угодно, стать къ барьеру по 1-му Твоему требованію. Считаю, что во избѣжаніе ненужныхъ кровопролитій, одно изъ условій — немедленно вызвать меня къ Тебѣ для личныхъ съ Тобою переговоровъ, если Ты поручишься своимъ словомъ, что мои солдаты изъ за меня не начнутъ рѣзни въ городѣ, и я немедленно къ Тебѣ пріѣду безъ всякаго конвоя. Предупреждаю Тебя, что по полученіи отъ Главнокомандующаго приказанія, я выставилъ въ городѣ и кругомъ города наблюденіе за фронтомъ части ввѣренныхъ мнѣ полковъ, батарей и броне-машинъ. Стр. 88. Курсивъ мой. Къ Твоему свѣдѣнію: сегодня пріѣзжаетъ сюда Главнокомандующій ген. Юденичъ. Полковникъ Пермыкииъ. [93]
А «на слѣдующій день (24 авг. В. Г.), — пишетъ Родзянко, — вернувшись въ Нарву, я получилъ отъ полк. Пермыкина донесеніе о томъ, что ген. Балаховичъ и еще нѣсколько лицъ арестованы, а полк. Стоякинъ убитъ при попыткѣ къ побѣгу изъ подъ ареста. Дополнительно было сообщено, что ген. Балаховичъ обманулъ прап. графа Шувалова, надзору котораго онъ былъ порученъ, и, нарушивъ офицерское слово, бѣжалъ верхомъ къ эстонцамъ»…
«Сразу же послѣ ареста и бѣгства Балаховича большевики вновь перешли въ наступленіе на псковскомъ фронтѣ, главнымъ образомъ потому, что эстонскія части сами, безъ военнаго приказанія и безъ нажима со стороны противника, отошли и обнажили нашъ правый флангъ… Полк. Пускаръ объявилъ, что держаться онъ больше не можетъ и отходитъ по направленію Изборска… Учтя отходъ эстонцевъ, большевики усилили нажимъ и безъ особаго труда захватили желѣзную дорогу между Изборскомъ и Псковомъ и подошли къ Крестамъ (4 версты отъ Пскова. В. Г.). Такимъ образомъ нашъ правый флангъ былъ совсѣмъ обнаженъ, и удерживать Псковъ при такомъ положеніи стало невозможнымъ. Послѣ короткаго совѣщанія было рѣшено, во избѣжаніе излишнихъ потерь, оставить Псковъ безъ боя и отступить къ сѣверу за р. Желчу»[94]
Съ 25 на 26 августа (черезъ полтора сутокъ послѣ ухода бѣлыхъ!) Псковъ вновь заняли большевики. За отступающей арміей на Гдовскую дорогу потянулось до 15.000 жителей города. Для маленькаго Пскова этотъ исходъ былъ равносиленъ бѣгству всего сколько-нибудь интеллигентнаго и состоятельнаго. Недаромъ большевики, найдя полупустой городъ, возопили благимъ матомъ и стали усиленно всѣхъ звать назадъ, обѣщая не чинить никакихъ звѣрствъ.
Потеря Пскова была крупнымъ ударомъ по бѣлому дѣлу. На первый взглядъ выходило такъ, что арестъ штаба Балаховича добилъ городъ. И тѣмъ не менѣе Псковъ палъ меньше всего въ зависимости отъ распыленія «батькиныхъ» войскъ. Къ моменту ареста Балаховича, какъ свидѣтельствовалъ англ. капитанъ Смитисъ, въ распоряженіи «батьки» оказалось всего человѣкъ 300 его сотни, а между тѣмъ на смѣну имъ (и для ареста «шайки») пришли съ Пермыкинымъ полки Талабскій, Семеновскій, Конно-Егерскій и двѣ бронемашины, т. е. силы, какъ бы ни играть словомъ «полкъ», во всякомъ случаѣ большія, чѣмъ разогнанная ими «батькина» «дивизія». Рѣшающимъ въ оставленіи Пскова факторомъ, была, конечно, не кучка партизанъ Балаховича и даже не раздраженіе эстонскихъ командировъ гг. Пускара и Партца изъ за ареста штаба «батьки» и убійства Стоякина, — все дѣло безповоротно и раньше еще рѣшили эстонскіе солдаты, вопреки усиліямъ и желанію мѣстнаго эстонскаго командованія.
Какъ бы ни отрицали это мѣстные командиры, главная масса эстонскихъ солдатъ — опора города — почти стихійно поднялась и двинулась съ позицій самотекомъ въ памятную мнѣ ночь съ 20 на 21 августа и тѣмъ разомъ открыла большевикамъ фронтъ на большомъ разстояніи. Чтобы не подчеркнуть начавшагося разложенія арміи, эстонскому командованію только и оставалось, что сдѣлать заднимъ числомъ кислую мину и представить самовольный отходъ съ псковскихъ позицій «стратегическимъ маневромъ эстонской арміи подъ давленіемъ превосходящихъ силъ противника»[95]. Случилось то, о чемъ предупреждали за мѣсяцъ назадъ и Пиндингъ, и Пускаръ, и Лайдонеръ: эстонскимъ солдатамъ надоѣло играть роль приказчиковъ русскаго черносотеннаго режима въ занятой полосѣ и они, потерявъ терпѣніе, сами двинулись къ своей границѣ, нацѣпивъ красные банты на грудь.
Образованіе нашего правительства, опередившее отходъ арміи всего на день, на два, явилось настолько запоздалымъ событіемъ, что оно само по себѣ безсильно было что либо измѣнить въ сложившейся психикѣ эстонскихъ солдатъ, тѣмъ болѣе, что о событіи писалось только въ эстонской прокламаціи, а ген. Арсеньевъ, конечно, и пальцемъ не шевельнулъ, чтобы обнародовать во Псковѣ и подтвердить этотъ фактъ съ русской стороны. Наоборотъ, здѣсь все оставалось по-старому: и вѣшалка, и порка и золотые погоны, а сами русскіе солдаты понятія не имѣли ни о какой новой власти. И когда гг. Карташевъ и Кузьминъ-Караваевъ позволяютъ себѣ связывать паденіе Пскова съ поспѣшнымъ признаніемъ нами эстонской независимости[96], то это не болѣе, какъ недостойный выпадъ противъ своихъ политическихъ противниковъ — сваливаніе съ больной головы на здоровую. Да и отчего въ такомъ случаѣ палъ Ямбургъ? Вѣдь 5-го августа у власти было еще Политическое Совѣщаніе, не признававшее эстонской независимости?!