Я плачу! мне больно.
("На вольном просторе")
Этот искренний крик искупает многое. Это первая рана в глухое сердце.
Итак, уже по первому признаку очевидно, что "Пепел" -- произведение идеалистического символизма. Не менее удовлетворяет эта книга и второму, третьему и четвертому признакам. Остановимся хоть бегло на них. Достаточно перечислить символы небольшого (28 коротеньких строк) стихотворения "Прохождение", чтоб увидеть и то, как они лишаются самостоятельного значения, и то, как царит здесь импрессионизм. Вот что проделывает действующее лицо этого стихотворения: 1) отдает свой фонарь брату, 2) улыбается "в заказ", 3) собирает мяту, 4) вечеряет с бедняком; затем с ним происходит следующее: 5) на него обнажают мечи, 6) терзают его, 7) идут за ним, 8) требуют исцеления от него; после этого описывается пейзаж места действия: 9) ветер взвевает листья, 10) кругом немая пустыня, 11) над ней "нерасцветная твердь"; после пейзажа изображается отчаянье действующего лица: 12) "О, зачем не берет меня смерть".
Такое нагромождение символов, сплетение их с необъяснимыми событиями, ошеломляя воспринимающего, не дает, конечно, ни одному символу развиться в его сознании хоть до некоторой степени, ни одному событию стать на свое место и получить логическое оправдание. Ошеломленный и порабощенный, он испытывает "аккорд чувствований", до известной степени созвучный с тем, который был в душе поэта.
Принцип субъективный и психологический чрезвычайно ярки в "Пепле". Все события", весь пейзаж, все люди, все маски воспринимаются крайне субъективно. Характерными чертами для субъекта является некоторое юродство духа, какая-то глубокая гордость искалеченной души, добровольное уничижение, с одной стороны; с другой -- болезненная утонченность органов зрения и слуха; с третьей -- слабость пола, пережитки детства, изощренная наивность и искусная примитивность мироотношения. Значительная часть стихотворений представляет собою крайне любопытные психологические, а часто психопатологические документы. Несравненным, классическим примером, который будет включен в учебники, останется стихотворение "Утро". Любовь к последнему обнажению своих переживаний, рассматриванию их и любованию ими часто воскрешает мучительные традиции Достоевского.
Невольно подвергаешь сомнению первую половину утверждения Вяч. Иванова: "Андрей Белый хочет реализма". В правильности второй половины, что он еще "не может преодолеть идеализм", вряд ли остается сомневаться. Но, повторяем, возникает сомнение и в первой половине: подлинно ли он "хочет реализма"? Уж слишком безнадежными оказываются данные анализа.
3
"Блок, напротив, отвращается от реализма" {Соглашаясь с оценкой отдельных периодов творчества А. Блока в сфере чисто эстетической, редакция расходится с автором статьи в общем прогнозе, высказываемом им относительно пути развития -- поэзии Блока. (Прим. ред.)}.
Постепенно затемняется мистический его облик, светивший со страниц "Стихов о Прекрасной Даме". Женственная природа этой книги обаятельна надолго. Восприимчивая душа отрока, зажигающего свечи у алтаря, берегущего "огонь кадильный" и с умилительной скромностью верующего, поистине была причастна тайне. "Ens realissimum" было для нее живой, несомненной, явной в цветах и звуках реальностью. Ознаменовать ее -- вот что было подвигом робкого, ослепленного тайновидением отрока. Об этом ясно говорят такие признания: