— Если не будетъ ни полиціи, ни стражи, здѣсь васъ убьютъ на улицѣ и украдутъ у васъ послѣднее!
И только тѣ двое или трое, которые такъ нравились Ноно, вѣрили разсказамъ Ноно и не понимали, почему бы и имъ не жить такъ, какъ живутъ въ Автономіи. Если бы всѣ работали и никто не наживалъ богатства, то имъ не приходилось бы трудиться по четырнадцати часовъ въ сутки за гроши.
По мѣрѣ того, какъ достатокъ портного росъ, онъ все меньше и меньше прислушивался къ разсказамъ Ноно, зато его три товарища и еще кое-кто стали частенько собираться и вести безконечные разговоры и споры о томъ, возможно ли ввести порядки Автономіи и у нихъ и какъ это сдѣлать.
И мало-по-малу вѣсть объ этихъ разговорахъ стала распространяться. Обитатели сосѣднихъ кварталовъ стали приходить слушать эти разговоры о странѣ Автономіи.
Многіе находили ихъ прекрасными, всѣмъ бы хотѣлось пожить въ такой странѣ, но мало было такихъ, которые бы сказали: «И мы здѣсь могли бы жить такъ». Если находился среди нихъ одинъ такой, то всѣ признавали его немного «того», то-есть не въ своемъ умѣ.
Тѣмъ временемъ объ этихъ разговорахъ прослышали и въ другихъ частяхъ города. О нихъ говорили при выходѣ изъ мастерскихъ и въ трактирахъ. Это дошло до слуха начальника города, и въ одно прекрасное, скорѣе — скверное — утро въ квартиру портного явилась полиція, все перешарила и перевернула вверхъ дномъ.
Полиція захватила нѣсколько писемъ, полученныхъ портнымъ отъ родныхъ. Въ этихъ письмахъ они ему сообщали новости о семьѣ, коровѣ, свиньяхъ. Главный агентъ покачалъ съ серьезнымъ видомъ головой, читая эти письма, и сказалъ, что это непремѣнно что-то значитъ, и заявилъ портному, что если и оставляетъ его на свободѣ, то только благодаря тѣмъ хорошимъ свѣдѣніямъ, которыя онъ собралъ на его счетъ.
Потомъ онъ нашелъ съ полдюжины номеровъ Офиціальной Газеты Плутократіи, велѣлъ ихъ присоединить къ дѣлу, неодобрительно покачалъ головою и сказалъ, что дѣло становится серьезно, очень серьезно! Потомъ, въ конецъ перевернувъ все, чѣмъ владѣлъ портной, полиція ушла и увезла съ собой Ноно. Его обвиняли въ намѣреніи нарушить общественное спокойствіе разсказами, способными возбудить гражданъ однихъ противъ другихъ. Портного же предупредили, что его оставляютъ на свободѣ, но что онъ тоже долженъ явиться въ свое время на судъ, такъ какъ, очевидно, и онъ не безгрѣшенъ въ преступленіи Ноно.
Закованный въ цѣпи, Ноно былъ отведенъ въ тюрьму и запертъ въ камеру. Оконце подъ самымъ потолкомъ пропускало немного свѣта, а взглянуть въ окошечко не было возможности.
Оставшись одинъ, Ноно опустился на большой камень, лежавшій въ углу камеры, и сталъ размышлять о томъ, что съ нимъ случилось. Онъ думалъ о родителяхъ, о братьяхъ и сестрахъ, думалъ о своихъ друзьяхъ въ Автономіи и плакалъ горькими слезами при мысли, что онъ, быть-можетъ, ихъ больше никогда не увидитъ.