Ноно не понималъ хорошенько, въ чемъ и какъ онъ провинился, и ничего не сказалъ.
— Видите, вы молчите, не рѣшаетесь опровергать свое преступленіе. Ну же, дитя мое, сознавайтесь чистосердечно. Сознаніе облегчитъ вашу участь и участь вашихъ сообщниковъ, — сказалъ гіена сладкимъ голосомъ.
— Вашъ всемогущій повелитель — негодяй. Онъ возмутительно обманулъ меня и самъ унесъ изъ Автономіи! — воскликнуть Ноно въ слезахъ. — Мнѣ всегда хотѣлось уйти изъ вашей гадкой страны, но никто мнѣ не могъ указать дороги назадъ.
Гіена воздѣлъ руки къ небу, какъ бы приходя въ ужасъ отъ словъ мальчика.
— Стражи, — крикнулъ онъ, — возьмите этого преступника, отведите его обратно въ темницу. Его преступленіе очевидно.
Много долгихъ дней Ноно сидѣлъ въ тюрьмѣ и не видалъ никого. Разъ только какое-то существо въ черномъ одѣяніи съ маленькимъ бѣлымъ нагрудничкомъ посѣтило его, говорило съ нимъ о томъ, что будетъ съ Ноно послѣ смерти. Онъ говорилъ вкрадчиво, сладкимъ голосомъ, но Ноно видѣлъ его жесткіе глаза, его хитрую усмѣшку, и это вовсе не располагало его къ разговору. Онъ былъ измученъ тюрьмой и мечталъ о волѣ, о смерти же онъ не думалъ.
Тюремщикъ ежедневно приносилъ, не говоря ни слова, хлѣбъ и кружку воды. Ноно иногда казалось, что онъ сойдетъ съ ума отъ вѣчнаго одиночества и молчанія.
Что-то теперь дѣлаютъ его отецъ и мать? Знаютъ ли они, гдѣ онъ? А его друзья въ Автономіи? Что они думаютъ о немъ? А его хозяинъ портной, не потревожили ли и его? Можетъ-быть, его арестовали, и его семья теперь въ нуждѣ? Всѣ эти вопросы мучили Ноно, но получить на нихъ отвѣта было неоткуда.
Чтобъ отогнать ихъ, узникъ шагалъ вдоль и поперекъ по своей камерѣ, считая плиты, но это не мѣшало ему думать.
Утомленный Ноно садился на свой камень, сжималъ голову руками и снова думалъ и думалъ.