Так они и стояли у входа в литейную, с завистью посматривая на рабочих и мастеров, спокойно и бесстрашно входивших в гудящий и грохочущий корпус.
В конце концов на ребят обратил внимание проходивший мимо мастер плавильного пролёта Семён Кузьмич Фомичёв.
— Откуда взялись такие? — строго спросил он. Присмотревшись, удивился ещё больше — в белесом мальчике с соломенными бровями узнал племянника. — Ты, Толя? Что ты тут делаешь?
Толя был удивлён не меньше, узнав в низеньком, коренастом человеке дядю Семёна, маминого брата. Да, это был он — весельчак, известный всей улице Мира баянист и танцор.
Теперь дядя Семён был в сером халате, под которым виднелась чёрная, вышитая яркожёлтыми узорами косоворотка, в сдвинутой на затылок старенькой кепке, широкой, похожей на гриб. Его лицо было покрыто тонким слоем угольного порошка, отчего глаза казались яркими, горячими и блестящими.
— Отец, поди, в поездке, мать — на работе, а сын на заводе беспризорничает… Что же такое получается, парень? Безобразие! — Семён Кузьмич говорил, всё повышая и повышая голос, словно сердился на толиного отца, на мать и на самого Толю.
Ребята даже растерялись.
— Мы не беспризорничаем, — хмуро пробормотал Толя. — У нас разрешение есть…
— Не обманывай, не обманывай меня, Анатолий, — не люблю! Кто ж это разрешит мальчишкам шататься по заводу, сам посуди?
— А вот и разрешили! Покажи-ка, Павлик, дяде Семёну!