Толя высунулся подальше в окно. Неожиданно совсем над ухом кто-то взревел таким могучим и хриплым голосом, что Толя невольно вздрогнул и оглянулся.
Игнат Матвеевич одной рукой держал длинный рычаг, а другой крутил рукоятку небольшого колеса. Потом он отпустил рычаг, рев постепенно умолк, слышалось только непрерывное шипение.
— Перепугался? Так это же наш гудок. Неужели не слыхал ни разу?
Толя теперь и сам сообразил, что это был обыкновенный гудок, просто удивительно, как он не узнал, ведь сколько раз слышал! Игнат Матвеевич ободряюще улыбнулся и потрепал Толю за плечо. И огромная же у него была ладонь! «Ох, и силач же он, наверно!» — подумал Толя и снова высунулся в окно.
Паровоз уже двигался и грудью выталкивал вагоны в противоположные ворота. Сталкиваясь и звеня тарелками буферов, вздрагивая и лязгая на стыках, платформы неохотно выкатывались из прохладного шихтового двора на солнечный простор. Толя прижмурил глаза: так светло было на улице…
Мерно попыхивая, паровоз мчался в глубь заводского двора. Ниточки рельс искрились и переливались на солнце, словно два ручейка.
Они сидели вдвоём на правой стороне паровоза: Толя, свесив ноги прямо на полу паровозной площадки, а Самойлов, обхватив рукой поручни, примостился на обтёртых до блеска перекладинах лестницы, — и разговаривали о разных делах.
— Быстро как едем! Хорошо! — похвалил Толя езду, чтобы начать разговор.
— Какая это езда, — пренебрежительно сплюнул Самойлов, — километров двадцать пять в час, максимально. Развернуться негде, перегоны-то короткие… То ли дело на большой магистрали — шестьдесят километров и нормально!
— Прошлым летом я с папкой за поковками ездил, так мы восемьдесят в одном месте выжали. На трёхтонке, конечно…