С сими словами схватил он его за руку и втащил в комнату. Столы, стулья, шкафы, посуда, картины, вазы, бюсты, модели были складены в одну кучу посреди комнаты. На ветхой софе сидел какой-то красноносый толстяк с нависшими на глаза бровями, с отвисшею нижнею губою. Подле него стояли полицейский офицер и несколько человек в русских кафтанах.
– Что, бешеный, воротился? – спросил толстяк с улыбкою, в которой соединялись спесь, презрение к человечеству, жестокосердие и глупость. – Полно противиться правительству!
– Спасите меня, князь, от этих душегубцев! – кричал исступленный Берилов.
– Они давят, режут меня.
– Скажите мне, в чем дело? – спросил Кемский.
– Дело, сударь, очень простое, – отвечал толстяк холодно. – Андрей Федорович не хочет платить за квартиру, и я принужден был прибегнуть к помощи правительства.
– Не хочет платить? Ах ты разбойник, барышник, то есть лавочник, гнусное, продажное создание! Я не хочу платить! Врешь, жид проклятый! Вот в чем дело, ваше сиятельство! Я нанимаю квартиру у этого варвара по пятнадцати рублей в месяц. Срок прошел тому назад недели три. Я забыл, что наступило первое число, и живу себе да живу. Он – что бы напомнить, так нет. Вдруг сегодня – шасть ко мне Гаврила Григорьевич, то есть наш надзиратель да и с оценщиком. "Ба, ба, ба, Гаврила Григорьевич! Откуда?" – "Со съезжего двора, – отвечал он, – пришел описать ваше имение". – "Мое имение – за что?" – "Вот предписание: вы не платите за квартиру, несмотря ни на какие понуждения". – "Да разве уже наступило 1 ноября?" – "Сегодня 29 ноября". – "Помилуйте, Гаврила Григорьевич! Дайте день сроку". – "Не смею, Андрей Федорович! Частный пристав съест". – "Так дайте, я схожу сам к частному приставу". – "Извольте, повременю".
Я – к приставу, а того нет дома. Я опять домой, а хозяин уж нагрянул со всею своею сволочью, то есть с приказчиками, сидельцами, мальчиками. Дураки, невежды, злодеи вздумали оценивать произведения художеств. Вообразите – этот ландшафт, помните, тот, что я написал наобум и который так любила… то есть, вы так любили, оценен в два рубля с полтиною! А сестрица ваша, Алевтина Михайловна, продала его, то есть велела продать на толкучем рынке и взяла четыре рубля. Я купил его за шесть, а Владимир Павлович давал мне шестьсот рублей.
– Он с ума сошел, то есть, его превосходительство.
– Да одна ли только эта картина! Хозяин мой не дурак: начал торговать битыми бутылками да наторговал, то есть наплутовал четыре каменные дома. Хотел взять за бесценок мои картины, а меня выгнать. – Слезы и рыдания прервали речь Берилова.