– Ах ты, маляр поганый! – закричал хозяин. – Как ты смеешь обижать первостатейного…
– Плута! – прервал Берилов.
– Да знаешь ли, что меня чуть в головы не выбрали? Я было уж и комнаты расписал – не тебе чета у меня работали.
– Потише, сударь, – сказал Кемский, – вы вправе требовать своих денег, вправе наложить запрещение на движимость жильца, но это сущий разбой забирать и оценивать имение без самого хозяина. И вы, сударь, господин полицейский офицер, допускаете такое самоуправство?
– Помилуйте, ваше сиятельство! – возопил квартальный. – Мы люди маленькие, нам ли идти против начальства, когда и сам частный пристав не сладит с этими господами обывателями? Мне велено было – и я явился. Плачешь, сударь, иногда, а волю начальства исполняешь.
– Нет, князь, – вскричал Берилов, – не обижайте Гаврилы Григорьевича: это Рафаэль между полицейскими, честная и добрая душа, а оттого и есть нечего, а как есть нечего, так и повинуешься тому, кто кормит.
– Перед богом так, Андрей Федорович! – сказал квартальный, утирая слезу синим клетчатым платком.
– А сколько вам должен господин Берилов? – спросил Кемский у хозяина.
– Да теперь, с завтрашним числом, за два месяца, – отвечал хозяин, усмиренный титлом князя, – всего тридцать рублей. Истинно скажу вашему сиятельству, что сам крайне нуждаюсь.
Князь вынул деньги из бумажника и отдал квартальному.