После обеда повела она посетительниц своих в кельи, входила к монахиням; они разговаривали с Надеждою и ее спутницею, но молодая княжна, без ведома своего, стремилась мыслию к сестре Елене.
– Вот ее келья, – сказала вполголоса игуменья, проходя мимо двери, – но я не смею ее беспокоить.
В эту минуту дверь растворилась. Сестра Елена, послышав голос игуменьи, вышла к ним и пригласила их к себе. Надежда с каким-то неизъяснимым трепетом вошла в укромное жилище благочестия и добродетели. Елена приветствовала гостью свою голосом, который проник до глубины ее сердца – так он был нежен, приятен, выразителен.
– Я не думала принимать в этой уединенной обители таких милых гостей, – сказала она.
– Ах! Если б вы знали, – с живостью отвечала Надежда, – как меня восхищает это уединение! Я выросла на чужбине, посреди людей добрых и почтенных, но не русских. Русское Отечество, русская вера, Москва, Волга – с детских лет были предметом всех моих мыслей, могу сказать, моего обожания. И теперь я увидела все это на самом деле. Теперь узнала в отечестве моем людей, с которыми желала бы породниться, если б родилась англичанкою или италиянкою. А они мне свои, родные!
Она бросилась в объятия Елены и с детскою нежностью поцеловала ей руку.
– Там, где я воспитана, – прибавила она, – это назвали бы предрассудком, суеверием; но я чувствую, знаю, уверена, что так быть должно.
– Так быть должно! – сказала Елена своим очаровательным голосом. – Чтите эти предрассудки, храните это суеверие! Берегитесь привязываться к тому, что в свете называется существенным. Всего для нас святее религия, отечество, любовь к отцу и матери.
– К матери! – воскликнула Надежда. – У меня нет матери! Я ее не видала, но нет – я ее знаю! Я ношу образ ее в моем сердце; в толпе людей ищу той, которую желала бы иметь матерью, с которою она, невиданная, незабвенная, имела сходство душевное.
– И конечно не находите? – сказала Елена.