– Знаю, ваше сиятельство! – возразил, смеючись, Хвалынский. – Я сбираюсь поднести новой княгине самого лучшего парижского порошку, чтоб вычистить зубы. Румян и белил у ней довольно.
Княгиня с возрастающею злобою глядела на Хвалынского и искала в уме ответа. В это время фон Драк, не замечая, что поднимается буря, подошел к князю Алексею, и сказал с низким поклоном:
– Все ли вы в добром здоровье, ваше сиятельство, князь Алексей Федорович?
– Здоров, а вы, Иван Егорович? – спросил князь приветливо.
– Да-с, не могу не быть здоровым! – отвечал он, раболепно посматривая на Алевтину. – Ее превосходительство… (Алевтина взглянула на него значительно и гневно.) Да, да, да! – пробормотал дробью фон Драк, смешавшись.
Молодые люди замечали, что в доме происходит нечто необыкновенное, что все в каком-то смущении: видно, скрывают и, кажется, хотят открыть. Не знаем, что последовало бы за этим, если б не вошел в комнату низенький, толстый дворецкий в сером фраке с объявлением: "Кушанье поставлено!". Княгиня поднялась. Алексей подал руку мачехе и повел ее. Хвалынский хотел повести Алевтину, но она, представясь, будто не замечает его движения, подала руку Ивану Егоровичу, который до принятия этой чести низко поклонился. Молодой ветреник вскоре утешился: в столовой подошел он к миловидной гувернантке, которая привела к обеду детей, и забыл обеих барынь.
За столом господствовало молчание. Хвалынскому казалось, что обе хозяйки задумываются и размышляют о чем-то важном. Князь Алексей был молчалив и задумчив по обыкновению. Фон Драк, занимая всегдашнее свое адъютантское место, насупротив командира, разливал суп, но не с обыкновенными своими форменными приемами: он был также в каком-то смущении. Это безмолвие наскучило Хвалынскому, и он начал экзаменовать заслуженного адъютанта.
– Что, почтеннейший Иван Егорович, сколько сегодня градусов тепла?
– Тринадцать с половиною в тени, – отвечал фон Драк.
– А барометр каков?