— Например, Biographie Universelle, Историю Европы Шёлля, Лексикон естественной истории...
— Это книги мои, — отвечал я. — Получая значительный доход с Лексикона, я совестился обременять редакцию приобретением книг и покупал их на свои деньги.
— Да эти книги стоят очень дорого, например, Biographic Universeile.
— Точно, я заплатил за нее пятьсот рублей и радуюсь, что приобрел такое прекрасное издание.
— В этом случае, — продолжал Шенин, — прошу васссудить меня ими.
— Охотно, — отвечал я.
Тем разговор наш кончился. Я отпустил ему 47-, 48-, 49-, 50- и 51-й тома, в которых заключались статьи на буквы V и W. Он возвратил их мне потом, но засаленный переплет их свидетельствует, что ими пользовались в редакции прилежно. Описываю дела как были, отнюдь не сетую на Шенина и не обвиняю его: он был слабым орудием в руках Сенковского и Плюшара. Потом встретились мы с ним в начале 1838 года при открытии нового здания университета; он просил меня забыть прошедшее. О дальнейшей бедственной судьбе Шенина скажу ниже.
Князь Дундуков сдержал слово. В журналах, подлежащих ведомству Цензурного Комитета, не было пропущено ни одной статьи против меня; но «С.-петерб. Ведомости» и «Русский Инвалид» состояли под иной цензурой, и в этих журналах мои соперники излили на меня в декабре, при выходе в свет 7 тома Энциклопедического Лексикона, всю желчь свою. Я отвечал им подробно и жестоко в трех последних номерах «Северной Пчелы» 1836 года, статьей, подписанной псевдонимом. Плюшар ужасно боялся статей и постарался, чтобы, по крайней мере, иногородние читатели «Пчелы» их не видали. Он подкупил сторожей, запечатывавших нумера «Северной Пчелы» на почте41, чтоб они удержали и истребили все экземпляры последних трех нумеров «Пчелы». Подписчики думали, что эти нумера не выходили, и дело осталось в шляпе. Я узнал о том через десять месяцев в Киеве, где хотел взглянуть на них.
Забавен был в этом деле эпизод Булгарина. Во время этой революции он был в Дерпте. Когда она кончилась, я описал ему все, что случилось. Он уж давно сердился на участие мое в Лексиконе, которое отвлекало меня от «Пчелы», и, конечно, был рад этому случаю; но коварство и бессовестность, с какими напали на меня прежние так называемые друзья, сильно раздражили его. Он написал ко мне жаркое письмо, в котором выражал все свое участие, называл Плюшара Трищаром, Шенина Мошениным, Сенковского дронжковой шляхтой, и грозился ответить за меня по приезде в Петербург. Плюшар, узнав об этом письме, испугался и обратился за советом и помощью к Сенковскому.
Мудрый Аравитянин сказал ему: