И только, когда певцы в последний раз с силой ударили по струнам и пение смолкло, Муц очнулся. В ушах еще звучали только что слышанные имена героев, как вдруг перед его глазами открылось необыкновенное зрелище, оторвавшее его от этих мыслей. Он очутился вместе с толпой певцов на круглой лужайке, окруженной вековыми дубами, буками и кленами и осененной тенью исполинского дуба. Эта лужайка была сверху донизу густо усеяна красными, синими, желтыми, коричневыми и белыми птицами, а вокруг исполинского дуба расположились сотни слушателей в ярких праздничных одеждах. Со всех сторон сюда шли и летели все новые и новые толпы и все новые стаи птиц с щебетанием опускались на ветки. Стоял такой шум, как бывает у нас осенью, когда стаи перелетных птиц обсуждают предстоящий перелет.
Когда Муц неожиданно показался между деревьями, все птицы недоверчиво повернули к нему головки, а стаи лисиц, коз и барсуков, пугливо выглядывавшие из еловой чащи, отпрянули назад. Черный аист, тот самый, которого Муц уже видел у пруда, стоял посреди лужайки с другими аистами. Увидев Муца, он поднял красный клюв и предупреждающе крикнул. Но тот не обратил внимания на волнение аиста, — такой необычайной, такой красочной и яркой показалась ему лесная картина. Она настроила его на столь торжественный и почтительный лад, что ему и в голову не могло прийти затронуть птиц. Он застенчиво опустился рядом с Буцом в тени одного клена, ветви которого сплетались с ветвями исполинского дуба, и продолжал изумленно разглядывать сборище. Многие сидели на ветвях вместе с птицами, а часть птиц уселась на мху рядом с жителями, оживленно беседуя с ними.
Рядом с Муцом лежал на животе какой-то седобородый и о чем-то беседовал с серой птичкой. Та направила свой клюв к самому носу своего собеседника и озабоченно щебетала:
— Фьйть! Бывают же в жизни несчастья! Как я радовалась, фьйть, когда мои четыре птенца выпорхнули из гнезда! А теперь, фьйть, никто из них не желает учиться. Мой дедушка был очень талантлив, тьвить. Мой отец пел, как жаворонок, муж мой тоже не из плохих певцов, а у моих четверых птенцов никакого голоса. Горе мне с ними! Тьвить, фьйть!
— Быть может, из них еще выйдет толк, — утешал ее собеседник.
Муц и Буц разинули рты, они, разумеется, ничего не поняли из щебетания птицы.
А серая птица печально вытянула усеянную белыми крапинками головку и продолжала жаловаться на своем птичьем языке:
— Кому суждено быть певцом, у того это сразу заметно. Тьить, пьип! Кушать и сорить в гнезде, это они умеют, мои четверо, но ничего больше.
И она повернула головку в сторону, как бы желая прервать этот безрадостный разговор. Затем, взглянув на Муца, она чирикнула старику:
— А этот великанище, — не помешает ли он нашему концерту, тьвить? Такой, говорят, варвар…