«Разве мы не собираемся стать механиками? Разве это не было бы чудесно? Что это, например, за винт» — и… Муц повернул его. «А это, что за кнопка» — и… Муц нажал ее.
Что-то зажужжало у него под самым носом, все громче и громче, оглушительно загудело и, с грохотом, понеслось по лугу вместе с «Альбатросом». Муцу захотелось крикнуть, но тяжелая птица уже поднялась и заколыхалась над лугом. Он хотел спрыгнуть на землю с опасного сиденья, но быстро поднимался ввысь; ему показалось, что он смотрит вниз с третьего этажа.
— Помогите! — жалобно закричал Муц. — Ма-ама!
Жужжали винты, трещали крылья, — а мать не шла. Ветерок свистел за брезентовой стенкой. «Альбатрос» стремительно летел вверх, как бы намереваясь пробить брешь в голубом куполе неба.
— Помогите! Не могу слезть!
Но крики замирали, точно у Муца совсем не было голоса.
Родной Шмеркенштейн все уменьшался, башни становились все ниже и ниже — стали совсем крошечными. Когда Муц уже не различал высокой неуклюжей башни Марка, он чуть не свалился с сиденья; так ему стало нехорошо. За что, за что он должен подниматься так высоко?.. Ведь совсем не он, а другой собирался летать…
«Ах, если бы я был теперь внизу» — горевал Муц. «Я никогда бы больше не ссорился с сестрой, учил бы уроки и никогда больше не играл бы с незнакомыми вещами».
Но жалобы не помогали, не помогли и слезы, которые струились по щекам и продолжали течь, — пока его не осенила мысль, которая его сразу приободрила: не захватил ли он с собой из дому завтрак?
Он полез в карман куртки и вытащил оттуда солидный шмеркенштейновский бутерброд, с которым мальчик может проделывать любые шалости, и тот не испортится.