В чайник бросили щепоть «советского кофею» — жареной и смолотой ржи; уселись кружком у костра и прихлебывали горячую бурую горькую воду, запивая ею, у кого остался, хлеб, а кто его приел — вчерашнюю картошку.
Говорили о минувшей буре, о том, что «рация» пропала, но больше всего о том, что пора бы Старику охлопотать на зиму для взвода где-нибудь под городом хоть летнюю дачу. О том, чтобы поместиться в городе, никто не мечтал: город был наполовину сожжен и разбит снарядами, а уцелевшие дома уплотнены до отказа. Старик молчал.
— Чего же ты молчишь, товарищ взводный, — сердито спросил Бехтеев, — что мы всю зиму в палатке тут простоим? Нечего отмалкиваться.
— Сейчас пойду в город в штаб, — коротко ответил Старик.
После чаю Старик пошел в город, к нему прицепился Репеёк: вдруг паек какой выдадут, так одному Старику не унесть…
— Хорошо, пойдем.
Старик широко шагал по тропинке. Рядом с ним, равняясь, с пустой, котомкой за плечами, рысцою Репеёк. Заглядывая в угрюмое лицо Старика, мальчишка вызывал его на разговор:
— А мне ноне сон приснился, будто на нас белые напали.
— Белых прогнали без возврата.
И опять молчит.