— Чудак. Свинья ты, что ли? От этих щей только желудку расстройство. Все животами маются.
— Уж если бунт, то и каши не есть.
— Ну, это, братцы, не модель. На одном хлебце с квасом недолго протянешь.
— А как вот Берко живет? В лазарете, кроме хлеба, лопни мои глаза, он ничего не ел — хлебца да квасу. Ему ни нашего мяса, ни каши с салом тем более есть не полагается. Верно, Берко? — спросил Штык.
— Да, мне сало есть не можно. Но мне давали еще клюквенный кисель. Это я ел.
— Видишь, кисель! Дай хоть не клюквенного, а толокна, так мы, конечно щей не станем кушать.
— Так ли, сяк ли, ребята, — опять заговорил Петров, — наше дело «акута». Подумай то, что еще пришло в голову Фендрикову: насчитывать. Хорошо, я на место Штыка не попал. А то какой портной из меня выйдет, если мне руки перебить. По-моему, щей нынче не есть.
— Надо с ефрейторами сговориться, роты спросить. Уж если щовый бунт делать, так всем батальоном.
— Это само собой. Обид у всех накоплено. Подумать только, что с Музыкантом сделали. У меня уж вот две недели в ушах крик, провалиться мне на этом месте, — говорил Петров. — Вскочу ночью, слышу барабаны бьют, и Мендель кричит. А ведь в шестнадцать барабанов били, а слыхать.
— В первой роте у третьего взвода шкура на барабане в ту пору лопнула.