— Вот тебе и мне по маковой лепешке, Берко, и не вздумай Арону или кому-либо сказать, что я смотрел в сундучке. Давай займемся книгами.
Товарищи раскрыли книги, но чтение не клеилось: Берко то забегал вперед, то путался в знаках, не соблюдая даже «этнах» — остановок между первой и второй половиной стиха; этнах под строкою видом своим напоминал Берко сегодня замочек, повешенный на пробое, поэтому-то глаз чтеца и пробегал стыдливо мимо знака.
Мойше тоже был неспокоен, прислушивался к голосам на дворе, как будто ждал чего-то.
— Мойше, — сказал Берко, положив руку на книгу, — я должен сказать Люстиху, что ты делал в его сундуке.
— Вздумай только! Чей хлеб ты кушаешь? Чей хлеб кушают твой отец и твои сестры?
Берко хотел возразить, но Мойше испуганно прошептал:
— Ша! Кто-то идет.
По лестнице тяжело поднималось несколько человек. Кто-то пнул дверь снаружи, и в комнату вошли двое рослых дюжих еврея; хотя из-под их ермолок вились локоны и одеты они были в обычные кафтаны, но во всей повадке было что-то такое, по чему взгляд угадывает переодетого полицейского. Берко, увидев их, застыл в испуге, и Мойше побледнел.
— Шолом алейхем! — сказал один из пришедших.
Берко и Мойше едва пролепетали ответное приветствие.