— Бежать, бежать, — шептал он.
Но можно ли бежать? Куда и зачем? Затем ли, чтобы вернуться сюда же снова с кандалами на руках? В груди у Берка была боль. Он, опираясь на локоть, полулежал и смотрел в лицо Менделя: лицо его было бледно и застыло в скорбной усмешке.
— Мендель, что с тобой? Что ты молчишь? Мендель, ты умираешь? Ты умер, Мендель?
— Нет, Берко, я задремал.
Мендель вытянул закованные руки к небу, потянулся и зевнул.
Из-за Волги брызнуло румяным светом солнце. Часовой закричал:
— Этап, вставай!
И конвойные, и арестанты, и «не вроде» арестантов — кантонисты, и подводчики-мужики — все как будто только и ждали этого крика, чтобы встрепенуться и вскочить. Этап шумно снялся с места. Все были в лихорадке. Предстоял последний переход до Волги. Конвойные возвращались в свой гарнизон из далекой командировки. Арестантам предстояли в пересыльной тюрьме перетасовка, присоединение к новому этапу, а за Волгой, казалось, была уже близко Сибирь.
Дорога под гору вступила в лес. В лесу кричали иволги, хотя некому было слушать. Арестанты попробовали песню, и Мендель Музыкант, настроив свою скрипку, зазвонил своей источенною цепью и заиграл веселую:
Ах вы, сени мои, сени!