— Ну и дела! А губернатор?
— Их превосходительство от дебоша господ офицеров вполне отстранились — замкнулись в отведенные для них, изволите знать, в сад окнами две голубые комнаты во втором этаже, — и сидят там, как мышка. Поверите ли: сами позовут меня посредством электрического звонка, а войдешь, вздрогнут. Очень напуганы. И всё портрет семейный свой из кармана выняют и во слезах целуют: очевидно, с жизнью, по случаю бунта, прощаются…
— Дурак.
— Да, по всему видать, незначительных умственных способностей. Меня более всего, Владимир Гаврилович, то смущает, что господин полковник штабс-капитана Иванова изволили запереть в спальной самого Тимофея Саввича. И уж сидит там господин офицер с вечера — а был нагрузимшись порядком.
Гаранин выронил из рук гребешок, которым делал перед зеркалом пробор.
— О! боже! Как же вы это, Иван Филиппович?
Старик перекрестился.
— Что поделаешь? Получена была от Семен Петровича депеша «широко растворить двери гостеприимства». А вы понимаете — если Семен Петрович, это сам.
— О, чорт! Едем на вокзал.
Старик перекрестился.