Гаранин, лежа в кровати, стонал и охал; на голову ему прикладывали от квашенного кочна капустные листы. На столе у кровати стоял кувшин с огуречным рассолом. Гаранина мучила жажда. Супруга тихо приоткрыла дверь и сказала:
— Владимир Гаврилыч, там дворецкий, Иван Филиппович, тебя спрашивает…
— Веди сюда.
В комнату Гаранина вошел высокий и сухой старик, в синем суконном кафтане. Он, прежде чем поздороваться с хозяином, долго крестился в угол на икону. Старик вынул из кармана телеграмму и подал Гаранину. Телеграмма:
— «Еду сам. Морозов ».
Гаранин вскочил с постели, словно ему воткнули в спину вилы, и закричал:
— Марфа! Сюртук новый почистить. Живо! Когда ожидаете, Иван Филиппович?
— Натурально — с почтовым.
— Ну, что у вас там? — спрашивал Гаранин, поспешно облекаясь в новый долгополый сюртук.
— Всё тоже. Господа офицеры как начали так и продолжают: курят, требуют вина, — погреб я, как приказали, Владимир Гаврилыч, открыл и ключи буфетчику отдал, — играют в карты. Штабс-капитан Иванов ударил поручика Семенова по голове подсвечником, потому что плутует в карты. Полковник их разнял, запер по комнатам, а ключи от обеих комнат выкинул через форточку в сад. Конечно — пьяный человек тоже: «Пусть, говорит, сидят, пока снег не растает». И верно-с, ключи отыскать невозможно. Я послал своего Федюшку — он пальчики обморозил, в снегу копавши, а ключей не нашел… Между тем господа офицеры просят их выпустить, хотя на малое время. Я к ним снисхожу по человечеству, да и господин полковник одумались — тоже разрешили — однако ни одного слесаря не мог найти — все, должно-быть, по трактирам и погребкам сидят по случаю наступивших праздников «Преподобного отца нашего Лентяя».