— Ты не сеял, я не деял. Прощай покуда…
— Будь здоров…
Анисимыч пошел обратно по Пречистенке. Прищурив левый глаз, постоял перед новым храмом и промолвил:
— Самовар!
На Никитской у Анисимыча в кухарках бабушка жила. Раньше, чем к ней итти, ткач спросил:
— Где университет?..
— А вам какой: старый или новый? — бойко ответил прохожий, — вон вам новый, вон вам старый — перед новым-то вы и стоите… Вон и студенты побежали с лекций.
Новый университет был выкрашен в белую краску, а старый в желтую. В новом были окошки побольше. Из университета бойко бежали молодые люди в зеленых, штанах, черных польтах с золотыми пуговицами и в фуражках с голубым околышем. Это было совсем не похоже на тех студентов, каких Анисимыч знал пять лет тому назад в Петербурге.
— Пойду-ка я лучше к старому университету, — подумал ткач.
Из желтого университета бежали тоже форменные студенты… Тех, в шалях, (то-есть в английском пледе, накинутом на плечи поверх пальто), про которых знал и водовоз с Покровки, — что-то не видать. Анисимыч повернул на Никитскую. Бабушка обрадовалась внучку не меньше, чем третьего дня Танюшка дяде: как малый ребенок. Время было после обеда. С господского стола убрали. И бабушка подала Анисимычу целую кастрюльку вкусной еды — то, что на Хитровом рынке зовут «бульонкой». Тут была и половинка котлетки деволяй (теленок), которую за завтраком, закапризив, не доела барышня, и вчерашний кусок осетрины холодной, которая барину показалась не свежа, и крылышко тетерки, которое барыня не тронула совсем — нету аппетита. В приправе был и горошек, и картофель, и бешемель (морковь в сметане) — даже обгрызанный соленый огурчик попался. Бабушка налила внучку стакан водки. Анисимыч поел с аппетитом. Бабушка смотрела, «жалея» его, и охала, и ахала, слушая про «ужасти» на фабрике. Бабушка была кухарка белая: посуду мыл кухонный мужик, а убирала черная кухарка с горничной… Поэтому бабушка не торопила Анисимыча рассказом. Напротив, она, когда замечала, что он, увлеченный, начинал торопиться и заскакивать вперед, говорила: