Плясунья остановилась середь круга, образованного хором и гостями, и, обведя всех взором, вскрикнула, всплеснув руками. Песня участилась. Пляска началась. Описать ее словами — это было бы то же, если бы скульптор, будь он сам Пракситель, вздумал бы из камня изваять игру хрустального бокала, только что налитого шампанским шипучим вином!..
Гости пришли в полное восхищение, криками и хлопаньем в ладоши они призывали Аршланию. Кончив пляску, цыганка вихрем унеслась из зала и не появлялась долго на крики восторженных ценителей ее искусства. Когда же возвратилась, то была, как и все, и глухом черном платье, с той же черной шалью на плечах. Со всех сторон к Аршлании тянулись бокалы. В расставленный ею привычным жестом цыганки угол шали лился потоками дождь империалов. Цыганка всем улыбалась, каждого благодарила, обходя зал кругом… Друцкой и Гагарин стояли рядом. Аршлания остановилась перед ними, посмотрела каждому по очереди в глаза и тихо сказала, вернее, нежно пропела в лицо Гагарину:
— О пниляш дьянба!
И потом сурово и резко бросила Друцкому:
— Миро ча парна товаде![10]
Краска бросилась в лицо Друцкому — он уверился, что это Лейла. И она помнит его!
Гагарин совсем не знал цыганских слов.
— Что она сказала? — перебил он Друцкого. — Ради создателя…
Друцкой рассмеялся, пожал плечами и ответил:
— Я не могу этого повторить вам в глаза. Гагарин!