Из хозяев и хозяек очень немногие раньше занимались сельским хозяйством, а тут им пришлось и землю пахать, и навоз вывозить, за скотом и птицей ходить, дом и двор содержать в чистоте и порядке, да, кроме всего, рубить и возить дрова и лес, глину копать и мять, чтобы делать кирпичи на построенном управлением большом заводе. Вольным, беззаботным фабричным трудно было все сразу ухватить, да и охоты к тяжелому крестьянскому труду не было. У большинства питомцев дело валилось из рук. А «бык» хотел сразу превратить питомцев в образцовых поселян. Средство ускоренной подготовки было у генерала Хрущова одно — побои. В поле было велено выезжать всем разом. По расписанию. Кто опоздал хоть на полчаса — порка. Едет хозяин с поля, а соха в грязи — порка; идет «царский сын» по улице, а кафтан не подпоясан — порка, шапку надел набекрень по-молодецки — порка, в церковь пришел не причесан — порка. Не менее трудно приходилось крестьянам старожилам. При захудалом своем помещике они несли не обременительную барщину, а когда он разорился, перешли вместе с имением в опекунский совет. Старожилам пришлось теперь работать не столько на себя, сколько на опекунское правление да на новопоселённых хозяев. Между старожилами и питомцами начались ссоры и распри, по праздникам у кабака в соседнем волосном селе случались большие драки и побоища. В каждом отдельном доме хозяева переложили труд со своих плеч на плечи товарища с товаркой и на малолеток, привыкли смотреть на них, как на своих крепостных. Рознь в Горянове разрасталась. Генерал «бык» обычными мерами держал товарищей и товарок и малолеток в повиновении хозяевам — стоило хозяину пожаловаться в управление, что товарищи плохо работают или не слушаются хозяйки, виновных тотчас наказывали на опекунском дворе. В каждом доме поселилась вражда, а за нею лень, неряшество и нищета; скот, неухоженный, хирел; лошади, замученные казенной работой падали; овцы паршивели; куры перевелись; люди пьянствовали и голодали; закрома пустели; пустовал и казенный хлебный магазин, который питомцы должны были наполнить посредством общественных запашек; новое поселение под непогодами и дождями посерело и начинало во всем походить на захудалую деревеньку старожилов.
Ипат Дурдаков не избежал общей участи. В доме Ипата к общей невзгоде прибавилась своя беда. В других домах хоть поначалу была видимость, что люди хозяйствуют. Ипат сразу махнул рукой на все. О Лейле долго не было никаких известий, хотя генерал на просьбы Ипата разыскать беглянку каждый раз утешал несчастливца обещаниями. Наскучив ждать, Ипат просил, наконец, дать ему другую жену.
— Как же это, дурак, возможно, — ответил генерал, — раз ты с этой Лейлой повенчан?
В самом деле, в опекунской конторе хранилась вместе со всеми копия метрической записи о венчании Ипата Дурдакова с Леонилой ( пустое место, оставленное на тот случай, если бы открылось ее настоящее имя). Делая копию из церковной книги, рассмотрели сквозь кляксу, сделанную дьячком, буквы «о» и «он» — и Лейла по спискам стала Леонилой. Срок безвестного отсутствия супруги, после чего брак расторгается, был еще далек. Управитель, памятуя о красоте Лейлы, жалел Ипата и приблизил к себе, сделав своим кучером. Жалела Ипата за его романтическую неизменную любовь к беглянке и жена Хрущова, урожденная Саблина, сестра генерала-адъютанта Саблина, приближенного к царю Александру Павловичу. Ни с кем другим, кроме Ипата, супруга генерала Софья Алексеевна так не любила ездить на далекие прогулки в поле. Да и правду сказать — кто же, кроме Ипата, мог так бережно охранять покой госпожи своей, объезжая рытвины, пеньки, косогоры, ямы! Он умел править и очень хорошо пел тоскливые ямщичьи песни. И даже когда обнаружилось что Софья Алексеевна беременна, генерал не боятся доверять ее жизнь и жизнь будущего своего наследника — он был уверен, что родится сын, — Ипату. Прогулки Софьи Алексеевны в венской коляске по дальним полям, к шумящим шатрам вековых дубов, к журчащим ручейкам продолжались…
В это время пришло известие, что проездом на Кавказ горяновское поселение питомцев посетит царь Александр Павлович с провожающей его в далекое странствие царицей. Все в Горянове взволновалось. Судили и рядили о том, зачем, делая крюк, Александр Павлович вздумал посетить Горяново. Ссоры между старожилами и питомцами прекратились. Старожилы, питомцы и товарищи их согласились в одном, что слухи о горьком горяновском житье дошли до столицы, и теперь «быку» не сдобровать… Может быть, были с чьей-нибудь стороны и доносы — среди новопоселенцев насчитывалось не мало хорошо грамотных людей.
В самый разгар приготовлении к встрече царя случилось событие, заслонившее на несколько дней и ожидаемый царский приезд. В Горяново жандармы доставили Лейлу. Ее привезли в колодке и прикованной к тележке цепью. Все поселение сбежалось к управлению смотреть на возвращенную беглянку. Лейла была в грязи от долгого пути, ее черные кудри, казалось, поседели, густо припудренные дорожной пылью. Грязное отрепье едва прикрывало грудь Лейлы! Глаза ее горели огнем мрачной ненависти к ее мучителям. Слезы унижения и стыда текли из ее глаз, мешаясь с грязью.
Видом Лейлы был смущен даже сам управитель. С Лейлы сняли колодку и цепи. Едва ее освободили, она кошкой кинулась к управителю. Тот в испуге убежал. Лейлу схватили за руки.
Она кричала:
— Скоро конец вашему злодейству!
Управитель велел позвать Ипата и приказал ему вести Лейлу в свой дом. Как раз в это время закладывали коляску, и Софья Алексеевна собиралась на прогулку. Она не захотела отпустить Ипата. Лейлу отвели в Ипатов дом и оставили там на попечении товарки. Тут силы покинули Лейлу; и она в слезах заснула, укрывшись в клеть от любопытных взоров и сочувственных причитаний и вздохов сбежавшихся хозяек — они роем гудели в Ипатовой избе и долго не расходились.