С улицы послышался шум дальних голосов. Под окнами кто-то пробежал, топая, и закричал:
— Валяй «во-вся». Едет!
На колокольне нестройно и всполошенно ударили в колокола.
Карета царя въехала в околицу горяновского поселения. На лужайке в конце селения карета, а за нею и вся вереница экипажей остановилась. Старожилы и питомцы толпой стояли при дороге, встречая гостей хлебом-солью. Александр Павлович вышел из кареты со свитой в блестящих мундирах и приблизился к толпе поселян. В свите царя был и родственник Хрущова Саблин. Сам «бык» шел сзади Александра Павловича, перетянутый туго шарфом, с лицом то багровым, то бледным от натуги и волнения. При встрече генералом царского поезда на границе горяновского опекунства Александр Павлович выслушал рапорт Хрущова немилостиво и не подал ему руки, а Саблин улучил минутку, чтобы шепнуть своему деверю, что на него был донос…
Тараща бычьи глаза, генерал старался зачаровать и напугать из-за спины царя своих подопечных гневным взором. Питомцам было строго заказало не становиться перед царем на колени — им это не подобало, как «царским детям». Да и Александр Павлович в последнее время морщился недовольно, видя перед собою коленопреклоненных людей.
Александр Павлович принял хлеб соль, передал ее Саблину и повернулся, чтобы итти в церковь. Вдруг вся толпа упала на колени.
Питомки заголосили, питомцы и старожилы загалдели, малолетки подали свои звонкие голоса, поощряемые щипками матерей и хозяек.
— Почему они на коленях? Что им нужно, о чем они кричат? — спросил по-французски Александр Павлович своего адъютанта Саблина…
— Они выражают радость, что видят вас, государь, — ответил Саблин.
Александр Павлович, тутой на ухо, прислушался к гомону коленопреклоненной толпы, в их воплях можно было расслышать слова: