— Спасибо, не пью.
— Ой, что ты? Ладно, чай пить будем. Приезжай. Мужики! Довольно вам митинговать. Косы по вас заплакали...
Друзья-враги расстались, и Граев, сняв с дорог свои пикеты, вернулся с отрядом к своему встревоженному стану на колесах. Проходя мимо околодка, Граев заглянул в вагон, похлопал сына по спине, пригладил курчавую головку «милосердной сестрицы» и сказал:
— Скорее поправляйся, Марк, — работать надо.
Заутра Граев оставил караулы только со стороны Тамбовской линии; поездной комитет составил расписание дежурств в поезде на неделю, и свободным от дежурства рабочим было дозволено, если хотят, итти наниматься к мордвам на жнитво.
XXVI. Мельница.
Марк быстро поправлялся; с рукой на перевязи он уже ходил по лесу, над рекою, изнывая по купанью. Его мыли в вагоне уже не раз; Аня его «обстирала», и Марк был в чистом, но разве может баня, ванна и душ заменить собой купанье на открытом воздухе в живой воде, и всякому знакома ноющая досада, когда сидишь на берегу и смотришь на купальщиков, а самому нельзя. Марк собирал на берегу плоские камешки и, швыряя их в воду, «пек блинчики» — иногда удавалось, если попадется сходный камешек, испечь сразу чуть не десять блинков, но и это не утешало. Мальчишки из воды кричали Марку:
— Эй! Атаман! Я нырну, а ты стреляй из шпаера свово!
И мальчишка нырял безнаказанно, зная, что Марков шпаер у отца.
Никто, кроме Марка, при обстреле поезда чехо-словаками не был ранен — это его немножко утешало, но, видимо, почтение к раненому в бою среди мальчишек падало. А здесь, вместо «зеленых», с которыми готовилась сразиться «банда смерти», оказались приятели и приглашают хлеб косить, снопы вязать или молотить.