Бакшеев сказал:
— Вот и проголосовали. У вас там на митингах: кто согласен, пусть остается на местах, а несогласные пусть выйдут в дверь. А у нас, как дашь по митингу залп, — согласные остались, а несогласных и след простыл...
Проходя среди возов, Граев и Бакшеев увидали Аню и поездного фельдшера, которые, склонясь к земле, возились над раненым мужиком: пуля попала ему в живот — он умирал. Взглянув ему в лицо, Бакшеев сказал:
— А вот этот воздержался от голосования. Царство ему небесное, дружок мой был! — и пошел дальше, постукивая винтовкой о землю, как бывало при барах постукивал палкой о землю его прадед — графский бурмистр. Он спрашивал мужиков: согласны ли ссыпать в амбар хлеб до той поры, как из Москвы привезут для котла «причандалы»[96]. И все были согласны.
— Тепереча, товарищ Граев, едем ко мне чай пить. Отговариваться нечем. Сынишку и сестренку бери. Где моя пара, — он вскочил на ступицу колеса и глянул поверх возов: — вон она стоит. Стрелял, — а сам думаю: угожу в свою кобылу — жеребая, беда!
Граев пошел распорядиться и собраться в гости: надо было хоть как прихорошить себя.
Посмеиваясь, отец говорил Марку:
— Ты, засыпка, надень-ка свою суму — ничего у тебя нет наряднее. Эх, картинка! Ну, что же, так ты смерти и не поймал? — говорил Граев, примеривая Марку сумку. — Около смерти был, а не ухватил. Увертливая старуха! А кому надо — схватит. Эге, да ты у меня вырос, или на тамбовских хлебах располнел. Приедешь — мать тебя и не узнает, что за мужика привез.
В первый раз только сегодня Граев напомнил сыну о доме. И Марк, продевая руки в лямки котомки, почувствовал, что они будто короче стали и теснят грудь, и вспомнился ему отъезд с Белого Порога. Марк думал о том совсем недавнем времени, как о далеком, и будто не он, Марк, а кто-то другой, маленький, тогда, сбираясь по железному пути за хлебом, кичился своим мешком и немножко верил и не верил, что в мешок посадит смерть.
— Али ты и верно с мешком пойдешь в гости?