Марк кивнул головой.
— Смотри мордвичей и баб напугаешь. Ты уж вытряхни из мешка-то шабоны свои. Чего, может, там купишь. Про золотые-то свои забыл, бандит...
— Ладно.
У крупчатникова дома их дожидалась запряженная в рессорный тарантас пара бойких и сытых лошадок Бакшеева. На козлах сидел старик, отец Бакшеева: в посконной рубахе, синих штанах, босой, на голове высокая шляпа с ленточкой и пряжкой, а за лентой павлинье перо.
Зашли к крупчатнику, где Глафира Петровна одевала, приглаживала и причесывала Аню; в новом синем платье, перешитом из старой юбки, с алой ленточкой в волосах, девочка с виду покорной куклой стояла перед зеркалом и глазами, смеясь, показывала Марку на Глафиру Петровну: та сидела на полу по-турецки в отчаянии — морщит и ведет подол платья, а ведь гладила паровым утюгом.
Бакшеев сидел тут же на стуле, уставив меж колен винтовку, и шутил, дымя трубкой:
— Наряжай невесту. У нас есть там женишки-то. Слыхал, Марк, сестрица-то милосердная здеся остается!..
— Нет, она с нами поедет на Мурман, — сказал Марк и с тревогой взглянул Ане в глаза; она свои отвела в сторону. За нее ответила Глафира Петровна:
— Чего она там у вас не видала. Сами с голоду дохнете.
— Прокормишь невесту-то, Марк? — спросил Бакшеев.