Граев с сыном сидели на диване, и Марк с испугом смотрел на Бакшеева, который, вывертывая руки, расправляя космы бороды, зверем носился вокруг жены, топотал, скрипел зубами, сотрясал сапожищами свой новый дом...
На улице слышны были крики и свист:
— Бакшеев пляшет! Айда, ребята!
Развевая колоколом зеленое платье, с исступленно-застывшим лицом и взором, устремленным куда-то вдаль, плясала Бакшеева жена.
— Давай! Давай! Давай! — кричал Бакшеев изнемогающей Ане.
Окна с улицы и со двора облепили, приплюснувшись носами к стеклу, ребятишки; перед окнами, взбивая пыль, плясали девчонки и парни...
— Эх, смерть моя! Давай, давай, давай, — кричал Бакшеев.
Марк не мог оторвать глаз от бледного, помертвевшего лица Бакшеева. А старик, подобравшись на диван к гостям, кричал на ухо Граеву, подкидывая в воздух Степку, который залился от крика с испуга:
— Он у меня плясун! Пока не упадет, плясать будет.
Аня оборвала танец. Бакшеев, шатаясь и ничего не видя, ощупью по стенке вышел на крыльцо и грузно повалился. К нему с ковшем холодной воды кинулась жена и, поливая голову мужа, вздрагивала перекошенным ртом...