— Погоди. Попьешь сначала чаю. А мы выпьем. Потом ты сыграешь, а мы, может, спляшем...
Пили чай. Ели яичницу-глазунью и лапшу с бараниной. С холодничка принесли четверть с мутной жидкостью, и Бакшеев усиленно потчевал Граева самогонкой-первачом. Тот не пил. Пили Бакшеевы — все, и даже Степка потянул руку матери со стаканом к себе и, попробовав, долго потом, высунув язык, вытирал его подолом рубашонки...
— Ну, теперь сыграй, девушка! Эх, Граев, зря не пьешь, в ногах игра у меня!
Аня подошла к инструменту и попробовала — звучный голос подали слегка расстроенные струны — что же играть? И решила: «По улице мостовой»...
Пальцы запрыгали по белому и черному и из-под пальцев — рой веселых, подмывающих звуков...
Бакшеев встал и суглобый и тяжелый затопал в такт музыке ногами; под бородой лицо его зарделось, и он кричал:
— Марья! Кинь Степку отцу. Иди плясать! Становись! Эх, нету никакого терпенья...
Жена Бакшеева поспешно ссунула с рук сына: «иди к дедушке», отерла губы платочком и стала перед мужем, оправляя платье...
— Жарь веселей! — закричал Бакшеев и засеменил, застучал каблуками, ринувшись к жене...
Посуда на столе зазвенела. Степка с ревом бросился к деду и уткнул ему голову меж колен. Дунька подобрала ноги на кресло калачиком и, восхищенно глядя на отца, хлопала в ладошки...