— Что же вы не раздеваетесь? Снимайте котомку. Стасик скоро будет. Змееныш, пой гостя чаем, — обратилась девушка к приведшему Марка огольцу.
— Снимай свой шифтан[32]. Давай шаванить...
Змееныш ничуть не обиделся, что его так назвала Христя, и стал наливать чай.
Марк почувствовал, что смутная тоска, которая его давно томила, — голод, и вспомнил, что с утра еще ничего ни ел.
Мальчишки принялись за чай и хлеб, при чем оголец без всякого стыда клал в чашку по два куска пиленого сахара.
— Ты чего, шишбала, марафет наводишь, пей в накладку — сахар у него фартовый, — говорил оголец Марку, который робко взял кусочек сахару и прикусывал. Оголец засыпал Марка вопросами, больше все непонятными.
— Ты в цвинтовке[33] бывал? Нет! Ах, ты, чувырло братское! Ну, еще чижей[34] покормишь. Шпаер у тебя есть? У меня вот, — и оголец вынул из кармана и показал Марку маленький черный браунинг. — Я на прошлой неделе в мокром деле[35] был. Только ты не думай, что я с дубовой иглой портняжу[36] — ну, а тут дело вышло с прозвоном и прихватом. Трапезона[37] мы одного хотели сторговать. Я стекло звездами осыпал, в форточку. Впустил хороводных, а тут шухер вышел. Трапезон трехнулся, его и успокоили: пустили клюквенный квас. Гляжу — и слабо мне стало. Я ноги щупать. А казак наш мне: этак мы меж двух на г о ле останемся...
Марк перестал чай пить и с испугом смотрел на огольца, — тот не переставая «звонил» и уплетал хлеб с маслом.
Не понимая всех слов воровского языка, Марк уловил только то, что мальчишка рассказывает о темном и страшном деле, в котором сам он будто бы был чуть-ли не главным лицом.
— Чего моргалы уставил, эх ты, дядя Сарай. Ты думаешь, я колесо верчу[38]. Продали на блат. В три дня сто тысяч проюрдонили. Одной самогонки выпили три ведра, да шампанского сколько, уже и не помню.