— Ты мне эту собачку подвяжи веревочкой, — сказал товарищу Топчан, — неровен час спрыгнуть придется: так оно вернее. Подвязал?
— Есть — и товарищ прикрутил карабин парашюта веревочкой.
— Отпускай…
Со звоном развивается лебедкой трос, и корзина возносится под желтым пузом «Како» в поднебесье. Пароход идет вперед, увлекая за собой привязной аэростат. Ветерок обвевает лицо. Нет оглушающего на аэроплане рева мотора, ни резкого удара воздушных струй, ни колебаний от «порханий» аппарата, ни крена на виражах. Тихий реющий полет.
Топчан осматривает землю в большой цейссовский бинокль. Слева, в серую от мглы даль, уходит горная степь, то вздымаясь шапками бурых титанов, то разбегаясь заплатами распаханных увалов; изрезанная глубокими морщинами оврагов, она напоминает заскорузлую ладонь землекопа. Меж увалов вьются дороги. Синеют стеклышками ставцы, опушенные серым бордюром ветел. Около воды — стада. По дорогам козявками — мужичьи возы.
Волга будто разрезала землю стальным ножом: справа гривки, перемеженные воложками, ериками, озерами, а затем до края неба бурая ровная степь.
— Что там дымит на краю неба? — Топчан говорит по телефону на пароход:
— Вижу справа в степи за Волгой дым. Подыми выше. Не пойму что. Никак поезд.
Топчан взглядывает на альтиметр[10]: тысяча двести метров. Выше нельзя. Весь барабан вытравили. Вдруг корзина качнулась, и края земной чаши, дрогнув, словно завернулись: выбирают трос. По телефону:
— В чем дело?