Время шло. Петька рос мало. Обратите внимание, большинство наборщиков ниже среднего роста. Почему? Быть может, потому, что они всю жизнь, с малых лет, проводят на ногах и наживают в старости особый геморрой: ниже колен вскрываются и кровоточат вздутые вены. Но, быть может, и оттого, что с детства в типографии дышат свинцовой пылью, и это замедляет рост. Знаменитый цирковой предприниматель Барнум воспитывал для своих американских балаганов карликов, примешивая к пище детей-приемышей в течение нескольких лет малые дозы ртути. Возможно, что, подобно ртути, действует и свинцовая пыль типографий.

Петька с другими мальчишками в полутемном закоулке наборной разбирал «сыпь». Так называют в типографиях рассыпанный шрифт. Его приходится сначала сортировать по кеглям, т. е. по высоте букв в строке, и уже потом разбирать, просматривая каждую литеру. С разбора сыпи начиналось тогда учение каждого печатника. Сыпи у нас было много. Может быть, и все они росли медленней своих сверстников, которые резвились на воле, но Петька был заметно меньше всех. Кто-то сказал однажды:

— Так ты, видно, больше трех пунктов и не вырастешь.

Все засмеялись. И стали звать его: — Три Пункта! Стой! Беги!

Время шло. Все так же стояли у касс наборщики и клевали литерами в верстатки[18]. У Василия Павловича в волосах — седина. И Трем Пунктам время прибавило росту в корпус, но прозвище осталось.

Газета наша перешла в другие руки. Ее купил бугурусланский помещик Рычков, получив внезапное наследство. Он любил литературу и сам писал стихи. Газету он купил для того именно, чтобы в ней печатать свои произведения. Денег у Рычкова было много. Он торопился их прожить, а потому у нас начались реформы. Он провел в типографию электричество и поставил моторы к машинам. Потом купил и поставил в типографию газеты ротационную машину[19], хотя в этом не было никакой нужды: тираж[20] газеты был всего 1200–2000. Пока отбивали щетками в ручную матрицу[21], сушили, отливали, обрезали, заключали, приправляли, — мы для сравнения пускали номер в печать на двух плоских машинах (шестой номер) и успевали отпечатать весь тираж. К тому же «рота»[22] была старый рыдван и, пущенная в ход, начинала иногда внезапно рвать бумагу и кидать ее фейерверком в разные стороны — как ни бились над ее регулировкой… Скоро ее бросили, и она стояла, покрываясь ржавчиной и пылью.

Тогда Рычков решил, по чьему-то совету, заменить ручной набор машинным, чтобы в газете всегда была свежая, четкая печать. Он выписал из Германии от Леопольда Геллера два линотипа[23].

Над ротационной смеялись, — там дело касалось только двух наших машинистов и двух их подручных, накладчиков; над наборными машинами задумалась вся мастерская — сорок человек с мальчишками и девчонками; на линотипах четверо могли в две смены набрать самый большой наш номер— шесть полос. Сплошнякам[24] грозил расчет. Три Пункта в это время был уже на разборе. Он стоял перед кассой на опрокинутом ящике из-под марзанов[25] и сеял из правой руки литеры набора по отделениям кассы. Три Пункта говорил товарищу, который, стоя рядом на полу, также сеял литеры в свою кассу у окна:

— Ну, ладно, набирает, — это понимаю я. Допустим так: сколько литер, столько ящичков, и я ударил по клавишу «наш», — «наш» и выпадает из своего ящичка в верстатку, так ведь это я ударил по букве «наш», — а ты мне объясни, как она будет разбирать. Ну, например: «пролетариат Германии» — вот я прочел: покой, рцы, он, люди, есть, твердо, аз, рцы, иже, аз, твердо — и сыплю, куда надо, — а как же она прочтет, кто ей прочтет… Почему машина знает, что это «покой», а это «рцы». Нет, товарищи, без наборщиков — это можно, а без разборщиков никак нельзя…

— Ну, ты, твердо, рцы, иже — три, не ври, чего не знаешь, — прикрикнул на Три Пункта метранпаж.