— Ага!
Тогда под именем «индивидуалистов» военно-полевые суды царского министра Столыпина присуждали к виселице бандитов-анархистов, совершавших налеты в одиночку. Почему Чернов причислил меня к лику бандитов — не знаю: мы с ним никогда не ссорились. Я с интересом прочитал весь список. Чтобы его украсить, Чернов наверху по бокам перевел две ярких картинки: слева розу, а справа охотника, трубящего в рожок.
— Что с ним делать? — спросил меня издатель.
— Выгнать вон.
— Нет, что вы! Я не о Чернове, а о списке.
Он аккуратно сложил листок и спрятал в карман.
Вскоре после этого издатель показал мне первомайскую прокламацию, на полях которой почерком Чернова было приписано: «Набирали Петров, Головин, тискал — Семенов».
Очевидно, Чернов искал доверия у нового хозяина, но зачем — я тогда не мог понять и теперь не знаю. О доносах Чернова стало известно в мастерской. Как-то, стоя в редакции перед раскрытым на двор окном, я увидал Чернова. Он вышел из типографии — сутулый, задумчиво опустив голову, в белом летнем пиджачке; за ним высыпали из типографии наборщики и смеялись; за Черновым побежали дворовые мальчишки и кричали:
— Бесшабашный шпик! Бесшабашный шпик… Дядя — гляди сзади! Эй, дядя, гляди сзади! Бесшабашный шпик!
Чернов нес какие-то листки в редакцию. Я услышал, что появление его в конторе вызвало движение и смех. Он вошел ко мне в комнату, отдал мне листки и повернулся. Я взглянул ему вслед: на спине у него был приколот отпечатанный плакат: