Марьинском не все еще успокоилось. Не нужно даже было тонкого слуха, чтоб услышать с этого места охи и глухие, затаенные вопли. Они выходили из риги; ворота на этот раз были настежь отворены; лунный свет, проходя сквозь многочисленные щели кровли, позволял различать тощую фигуру Лапши, лежащую в дальнем углу.
Лицо его было уткнуто в солому, руки раскинуты врозь; иногда он подымал одну из них, сжимал кулак и начинал колотить себя в голову; иногда только глухие стоны выказывали его отчаяние. Время от времени он замолкал вовсе и как бы погружался в горькую думу.
В одну из этих минут, когда становилось опять так тихо, что раздавалось даже ржанье жеребенка с дальних полей, с наружной стороны риги в густых кустах травы послышался как будто шорох. Немного погодя выставилось что-то черное; тень головы неожиданно мелькнула на плетне и скрылась в риге. Несколько времени ничего не было ни видно, ни слышно; наконец мало-помалу подле Тимофея явственно обозначился человек в мохнатой шапке. Секунды три стоял он как бы в нерешительности, осматривался, прислушивался и вдруг пригнулся к Лапше и начал толкать его, нашептывая ему что-то скороговоркою. При первых звуках этого голоса
Лапша дрогнул, приподнял голову и прижался спиною к плетню.
- Филипп… брат?.. - пробормотал он, цепенея от страха.
- Я! Никого здесь нет? - прошептал Филипп, озираясь на стороны.
- Бога ты не боишься! говорил: не придешь никогда… денег взял… - начал
Лапша жалобным, дрожащим голосом, между тем как брат обшаривал углы риги и прислушивался в воротах, - погубил ты нас совсем… мало тебе этого!.. Чего еще хочешь?
- Тсс.. молчи! - грубо возразил Филипп, возвращаясь к брату.
Он наклонился к лицу его, ухватил его за плечи и произнес отрывисто: