- Где ж другие-то? - повторила Александра Константиновна.
- Померли, матушка, померли… О-ох, троих схоронила: осталась одна горькая… как нива без огорода осталась… сирота одинокая.
"Pauvre femme!" - подумала Александра Константиновна, поспешно протягивая руку к какой-то коробочке. - На, возьми, моя милая, - подхватила она, подавая целковый Василисе, которая одной рукой схватила целковый, другой рукой руку барыни, - это тебе так, покуда. Я поговорю барину, и мы постараемся как-нибудь поправить твое дело… Пожалуйста, только не плачь и успокойся… Теперь ты можешь идти… Постой! постой! Если ты увидишь старостиху, пошли ее ко мне.
Но мы оставим Александру Константиновну заниматься делами и перейдем в кабинет Сергея Васильевича.
Трудно, я полагаю, даже невозможно представить себе помещика, который провел бы короткий промежуток какого-нибудь часа с такой пользой, как Сергей
Васильевич. Предоставляю вам судить о справедливости этого замечания: в один этот час Сергей Васильевич узнал о числе полей в Марьинском, узнал о числе десятин в каждом поле и о свойствах земли каждого участка; в один этот час вполне усвоил он значение слов: "яровое", "озимое", "пар", "в клину", "кулига", "в два потому ж" и множество других многозначащих технических терминов; в один этот час узнал он, сколько было у него лугов и каких именно, сколько было болота и где именно. Нет, решительно нет возможности найти помещика, который в такое короткое время обогатился бы столькими сведениями по части своего хозяйства! Но Сергей
Васильевич не довольствовался этим; напротив, по мере того как обогащался он сведениями, любознательность его делалась ненасытнее: он не переставал осаждать вопросами Герасима Афанасьевича, который стоял за его стулом с сложенными за и спиною руками и быстро вертел большими своими пальцами. Помещик осведомлялся о способах усиления произрастительности почвы, о средствах умножения числа копен на десятинах и числа стогов на лугах; с жаром, свойственным одним лишь фанатическим агрономам, предлагал он разные баварские и саксонские методы обработки земли и вместе с тем расспрашивал о пользе, которую можно извлечь из запольных земель. Сергей Васильевич не допускал существования запольной земли, и в этом случае не только Герасим, но даже никто в мире не мог бы его переспорить.
"Начать с того, что в основании самого дела лежит уже очевидная нелепость, - говорил он: - никакая земля не может, быть бесплодна; доказательством этому служит то, что она покрывается травою, как только перестают пахать ее; земля, следовательно, не хочет отдыхать; и не виновата она нисколько, если человек, не ознакомившись с ее свойствами, сеет на ней овес тогда, когда следует сеять, может быть, горох или чечевицу". Сергей Васильевич сильно заботился об увеличении доходов; он обращал мысленный взор свой на каждый пустырь Марьинского; но так как у него, кроме Марьинского, были еще две другие деревни, находившиеся под ведением марьинской конторы, то он с каждой минутой открывал новые источники богатства. Так, например, узнал он, что в глубине Саратовской губернии находилось у него около семисот десятин луга, о котором не имел он прежде ни малейшего понятия.
- Как же это могло случиться, что посреди отдаленной губернии очутился вдруг у нас одинокий луг? - воскликнул Сергей Васильевич. - Помню, у батюшки была в Саратовской губернии деревня; луг принадлежал ей, вероятно; но деревня продана, как же мог луг остаться?
Герасим Афанасьевич перестал вертеть большими пальцами и откашлянулся в ладонь.