Известно, против жара и камень треснет. Агап был далеко не каменный; он так возненавидел все, что хоть сколько-нибудь прикасалось к Лапше, что, встретив раз на дороге пучеглазого Костюшку, надавал ему тузов без всякой видимой причины.
Ненависть, разжигаемая насмешками товарищей, усиливалась в нем с каждым часом; он не смел, однакож, выказывать ее слишком явно, опасаясь жалоб Катерины. Придет в избу, швырнет хлеб, пихнет суп - и только; но, поощренный смирением и молчанием врагов своих, он обнаружил вскоре настоящие свои чувства. Неделю спустя после того, как захворал Лапша, посещения с супом не столько уже тяготили Агапа, сколько Катерину; она ни на волос не отступала, однакож, от своего обычая: молчанием отвечала на выходки раздраженного Акишева. Точно так же поступала она в отношении к другим жителям Марьинского, которые и прежде ей недоброжелательствовали, а теперь решительно ее преследовали. Появление Катерины на улице пробуждало бранные слова и ропот. "Вот оно что: из последних стали, первыми! - говорили мужики и бабы: - вот что подольщаться-то значит! Ишь как подъехали! Прежде христарадничали, у собак хлеб отнимали, теперь с барского стола едят… Кругом оплели господ-то!.." - "А вы думаете как? рази спроста? знамо, что оплели!" - подхватывал всегда кузнец Пантелей, главный зачинщик всех этих толков.
"Они только для виду мальчика свово нищим отдали; тем временем, как два-то дни пропадала - к ворожеям ходила: те, знамо, и научили приманкам всяким. Кабы не это, господа первым делом сослали бы их отселева, потому что им известны все ихние мошенничества, что одну руку, примерно, с братом-разбойником держат… А наместо того, их же благодетельствуют… Знамо, неспроста, все через колдовство; дай им срок, они не то еще сделают!.." Толки эти приняли чудовищные размеры, когда барыня, ее дочь и гувернантка, возвращаясь с прогулки, два раза сряду лично навестили Катерину.
В то время, как господа находились в избе, на задворках Марьинского происходила такая же почти беготня, как когда помещики въезжали в околицу. Разговаривая с
Катериной, Александра Константиновна не могла не заметить грусти и смущения на лице бабы; но сколько она ни расспрашивала, Катерина молчала.
- Тебе, может быть, не хочется расставаться с Марьинским - я это понимаю, моя милая, - сказала, наконец, барыня, - грустить в таком случае не о чем; ты только прямо скажи мне: я поговорю с Сергеем Васильевичем, и он - я в этом уверена - не захочет переселять вас против воли.
- Нет, сударыня, - возразила Катерина с пугливым каким-то оживленьем, - нет, уж если такая ваша милость, вы уж лучше переселите нас. Мы, сударыня, этим не обижаемся; мы всей душой рады этому. Мы еще прежде, матушка, хотели вас трудить этим… завсегда этого желали; по крайности, мы там вашей милости пользу принесем, трудиться станем, да и самим лучше будет. Здесь, коли так нас оставите, станут нам только завидовать… попрекать станут вашими милостями…
- Как это можно! Неужели здесь такие злые?
- Не по злобе, матушка, а так, по глупости по своей, по зависти! - со вздохом проговорила Катерина. - Всякий, знамо, себе добра желает; обошли его, другому досталось - ну, он и досадует… Нет уж, сударыня, сделайте такую божескую милость, ослобоните нас! - убедительно подхватила она, - век, матушка, станем за вас бога молить…
Обманутая в своих ожиданиях, но радуясь в душе своей ошибке, потому что боялась огорчить мужа, который ни за что бы не решился переселить крестьян против воли, Александра Константиновна старалась успокоить Катерину насчет Пети. К сожалению, она не могла сообщить много утешительного. О мальчике не было до сих пор ни слуху, ни духу. Впрочем, надежды терять никак не следовало: исправник в ответе своем ясно высказал, что сделает все возможное, чтоб только угодить Сергею