- Нет, не за то! - крикнула Катерина, неожиданно появляясь в огороде, - за то нас высылают, что хуже мы всех, - вот за что! за худобу нашу, а не за добродетели! Хорошие люди, кто трудится, работает, те все здесь остаются: они господам надобны. Худые, лежебоки вон отсылаются: луг стеречь, а не вотчинами править.
- Так-то вернее, Лапша! - смеясь, воскликнула соседка и удалилась.
Лапша кряхтел, корчился и щурился.
- Господи! отыми ты лучше мою жизнь, чем мне так-то мучиться! - сказала
Катерина, досада которой перешла вдруг в тоску. - Двадцать лет терплю, двадцать лет нет мне спокою… Ни разума, стало быть, нет в тебе, ни совести! - подхватила она, обращаясь к мужу. - Ну, что ты здесь рассказываешь - а? Мало, значит, было мне через тебя горести? Хошь бы о ребятах-то о своих подумал, хошь бы для них помолчал! Нет, нет в тебе ни совести, ни разума!
- Ну, что шумишь-то? что шумишь? - пробормотал Лапша. Но видя, что жена не унимается, махнул рукою и медленно поплелся к риге; он потряхивал головою с таким видом, как будто говорил себе: "не стоит связываться: самая, что ни на есть, пустяшная баба!"
Сердце бедной женщины так было переполнено горестями всякого рода, что в нем не оставалось места для другого чувства. Досада против мужа исчезла, как только он скрылся из виду. Она вошла через задние ворота во двор; но тут слух ее был встревожен затаенным всхлипыванием. Подойдя к крыльцу, она увидела дочь. Маша сидела на последней ступеньке и, закрыв лицо руками, в три ручья разливалась.
- О чем это ты, дитятко? - вымолвила Катерина ласковым, но твердым голосом.
Маша заплакала еще горче.
- Полно, дитятко, - сказала мать, притрогиваясь к руке дочери. - Ну, о чем?.. Вот у меня годов-то втрое больше твоих: стало, втрое больше привыкла я к здешним местам, а видишь, я ничего… я не плачу… - заметила она, плотно сжимая свои губы, между тем как судорожно дрожавшие ноздри ясно показывали, каких усилий ей стоило, чтобы не примешать к слезам дочери своих собственных. - Полно, дитятко; надо еще нам переговорить с тобою о Дуне… слышь…