- Слышу, матушка, - вымолвила Маша, приподымаясь и не давая себе труда утереть глаза.
Она чувствовала, что будет напрасно: слезы не из глаз текли, из сердца - пальцами не удержишь.
- Слышь, как нам теперь с Дуней-то управиться? Хлопотливо будет, - продолжала Катерина, - надо как-нибудь придумать уговорить ее, потому что здесь оставить, значит, только грех принять на душу на свою. Господа хоша и сулили оберегать - слово их крепко, да ведь они не век жить будут в Марьинском; без них да без нас заедят, сердечную, потому, что злоба против нас большая, против всего нашего рода. Вишь она простая какая, словно дитя малое; ребятишки, и те грязью закидают.
Боюсь, не пойдет она с нами, коли так, спроста сказать. Разве вот что сказать: "за
Степкой, мол, господа посылают", ты так-то поговори с ней, а я потом скажу, как надоть будет ехать.
Во всю эту ночь Катерина и Маша не смыкали глаз; хотя весь домашний скарб, все целые горшки (их было мало) уложены были на подводу, которая стояла под навесом вместе с лошадью, купленною накануне барином, однако хозяйки бродили по всей избе, ощупывали все углы и старались припомнить: уложена ли такая-то тряпка, такой-то горшок. Несколько раз без всякой видимой цели обе выходили на улицу или в огород: постоят-постоят в огороде, подперев ладонью мокрую щеку, вздохнут и перейдут опять на улицу и там молча поплачут. Как только забелело на востоке,
Катерина сказала Маше, чтоб она будила ребят, а сама пошла в ригу.
- Вставай! - промолвила она, толкая мужа, который храпел во всю ивановскую.
- А что? пора?.. - лениво пробормотал Лапша.
- Вставай! - повторила Катерина, - надо сходить… на поля поглядеть…