Петю; но когда он осмотрелся в лицо и узнал в нем того самого мальчика, который накануне приходил к ним в избу; когда вместе с этим открытием воображению Пети, и без того уже устремленному к родному дому, представился вчерашний вечер со всею его счастливою обстановкой; когда он вспомнил, что было с ним вчера и что теперь, - сердце его снова наполнилось тоскою и отчаяньем; он хотел превозмочь себя, но напрасно: он закрыл обеими руками лицо и так горько заплакал, что слезы в один миг показались между его пальцами. Миша между тем подсаживался к нему то с одного боку, то с другого; задумчивые глаза мальчика не покидали товарища. Наконец он подсел ближе и тихо взял его за обе руки, стараясь отвести их от лица.
- Полно, ты лучше не плачь, право не плачь, - шепнул он, снова наклоняясь к уху товарища, - слышь? как тебя звать-то - ась?
Петя проговорил свое имя.
- Слышь, Петя, не плачь: услышит твой-то, хуже ведь будет! добре сердит, не любит он этого; хуже его нет у нас… уж такой-то злющий!.. Мой смирнее, да и то другой раз за вихор таскает, коли заплачешь… Право, перестань, услышит… Али тебе жаль кого?
- Мать жаль, жаль ее. Она ничего не знает, что меня увели, - проговорил
Петя, тяжело вздыхая и прерываясь на каждом слове.
- Стало, силой тебя отнял? - спросил Миша, кивая головою на тень Верстана.
- Силой…
- А меня так отдали, - проговорил Миша с детским простодушием, - мачеха отдала; отца уговорила - он послушал да и отдал… То-то житье-то было худое! хуже, кажись, здешнего! - подхватил он, потряхивая головою, - мой по крайности, вот слепой-то, видел?.. этот хоть не дерется, смирен; а мачеха-то, бывало, нет такого дня, чтоб не прибила. Раз так кулаком вот сюда, в грудь, ударила… до сих пор больно…
И, как бы в подтверждение сказанного, мальчик закашлялся каким-то глухим, хриплым кашлем, похожим на шелест сухих осенних листьев.