- Эх!.. эх-ма!.. слышь… как быть-то? - вымолвил Фуфаев, который, быть может, первый раз в жизни не чувствовал потребности выкинуть какую-нибудь скоморошную штуку.
- Говорил, не бери! говорил: не по нас малый-то! не осилит - ничего, мол, не стоящий! - сказал Верстан.
- Да кто ж его знал! Эх, слышь, как быть-то? слышь, - подхватил Фуфаев, - не бросить же его взаправду на дороге… ведь христианская душа-то!.. Сколько, сказывал ты, до ярманки, куда идти-то надо?
- Тридцать верст без малого от перевоза…
- Мы, слышь, дядя, вот как сделаем, - быстро заговорил Фуфаев, - реку переедем, в первой деревне отдадим его. Может, и так возьмут, а коли не возьмут, пожалуй, десять копеек отдам - последние! отдам его, примерно, на сохранение. А мы, слышь, тем временем по окружности походим. Тридцать верст не конец света, поспеем! и ярманка ведь не завтра… тем временем ему авось полегчит… мы, как идти нам на ярманку, опять его возьмем - ладно, что ли?
- Нет, не ладно; ладно по-твоему, а по-моему нет, - возразил старый нищий,
- ты жди, пожалуй, а нам недосуг…
- Нам недосуг, - повторил с крайне озабоченным видом дядя Мизгирь, которому точно так же хотелось скорее попасть на ярмарку, чтоб успеть занять выгодное место на церковной паперти, куда обыкновенно стремятся нищие и где жатва всего обильнее.
- Эх, леший вас ломай!.. А ты, старый хрыч, пропадешь как собака!.. как собаку задавят за твои же деньги!.. - крикнул Фуфаев, двигая своими белыми зрачками, между тем как Петя, стоявший на прежнем своем месте, не отрывал глаз от маленького товарища и рыдал теперь во весь голос.
- Чего ты?.. вишь жалостлив больно! чего нюни-то распустил? ступай! - сказал Верстан, толкая его вперед.