Видя, что делать было нечего, Верстана не усовестишь, не уломаешь, Фуфаев поднял Мишу на руки, крякнул и поплелся за товарищами, не переставая посылать проклятия дороге, жаре, мальчику, нищим и даже - совершенно неизвестно за что - своей собственной особе. Таким образом почти незаметно стали они приближаться к реке; близость ее сказывалась тем, что грунт делался постепенно рыхлее, сыпучее и местами превращался в песок. Кое-где попадались исполинские столетние ветлы с корнями, глядевшими из земли; эти корни и мелкие белые раковины, все чаще хрустевшие под ногами, говорили, что река захватывала эти места в половодье; вместе с этим все выше и выше подымался отдаленный нагорный берег, казавшийся совершенно синим и только снизу, у подошвы, принимающий беловатый отблеск реки, которую скрывала линия ближайшего горизонта. Фуфаев, все еще державший мальчика, ускорил вдруг шаг и выровнялся с Верстаном.
- Постой! - сказал слепой, - слышь, никак телеги едут! - подхватил он, оборачивая назад голову, - повремени маленько, я попрошу, чтоб посадили Мишку…
- Чего его сажать-то… вот уж река, почитай, видна, и так дойдешь! - вымолвил Верстан.
- Песок, брат… измаялся… инда не под силу… - сказал, покрякивая, Фуфаев.
Верстан засмеялся. Не дожидаясь другого ответа, слепой торопливо, но бережно опустил на землю Мишу, веки которого начали вздрагивать и слегка открываться.
Шум колес по дороге, заслышанный чутким ухом Фуфаева, начинал приближаться.
- Да это не телеги, - сказал он, - бубенчики гремят, должно быть, бары…
При слове "бары" Верстан, а за ним дядя Мизгирь устремили глаза на дорогу.
Сначала видно было только густое, тяжелое облако пыли; минуты через две, однакож, явственно обозначились в нем лошади, форейтор и два экипажа, следовавшие один за другим.
- Шестерик! - воскликнули на разные голоса и в одно и то же время оба старика, - ну, ребятишки, становись, дружно смотри… А ты чего зеваешь? - примолвил Верстан, толкая Петю, который жадно следил за каждым движением