Петю.
- Должно быть, мать вспомнил, - возразил Верстан, - недавно взят… все о ней сокрушается… Ну, тетка, прощай; нам пора, - добавил он, толкая Фуфаева.
- Так, стало, мальчик-то не ваш… не вы его оставили? - спросила баба.
- Вот! рази мы оттедова! Вишь идем отколе… издалече идем, родимая, издалече!.. - торопливо промолвил Верстан, подходя к Пете и приказывая ему встать тотчас же на ноги.
Но так как Петя не расслышал приказания и продолжал рыдать попрежнему, то
Верстан ухватил его за ворот, поставил на дорогу и повел ускоренным шагом вперед по направлению к мельнице. Дядя Мизгирь и Фуфаев, все еще словно ошеломленный известием, торопливо заковыляли по стопам его. Баба постояла минуты две на месте, раза два покачала головою, раза два поправила платок на голове и пошла своею дорогой. Верстан, должно быть, следил за нею глазами; едва успела она скрыться из виду, он тотчас же остановился. Он так был озабочен, что забыл даже об обещании выколотить из Пети последние слезы, лишь только уйдет баба: он не смотрел на него, хотя Петя продолжал так же горько плакать.
- Ну, ребята, дело плохо! - проговорил Верстан, не отрывая глаз от горизонта и останавливая товарищей, - теперь думать нечего; долго думать - тому же быть…
Того и смотри, рыскают теперь понятые… на них наткнешься; надо убираться. Смотри, ребята, не отставать! Что скажу, то и делайте.
На том месте, где они стояли, дорога окаймлялась с обеих сторон высокою рожью, которая колосилась; справа, в полуверсте какой-нибудь, за полем, синела роща.
Верстан указал в ту сторону; он велел только выбирать межи, а не ломиться прямо в рожь.