- Эх вы, жиды окаянные! - воскликнул Фуфаев. - Ну, да что с вами делать!
Какие вы ни на есть, враг-то, видно, сильнее вас! Иду в кабалу - пропадай моя голова!
Давай! - присовокупил он решительно.
Целовальничиха взяла деньги, внимательно пересмотрела каждую копейку, подняла зипун, сказала: "три косушки…", и, пихнув рыжего мальчика, зевавшего на нищих, вошла в кабак. Минуту спустя она вынесла штоф и толстый зеленоватый стаканчик. Фуфаев отлил немного в стакан, попробовал: "знатно!" Он налил Верстану, потом Мизгирю, а остальное все залпом выпил, отплюнув последний глоток. На минуту он ошалел как будто; лицо его, окруженное мелкими спутанными кудрями, как шерсть у киргизского барана, сделалось багровым и склонилось на грудь; белые, широко раскрывшиеся зрачки неподвижно смотрели в землю; в чертах его промелькнуло как будто недовольное, тоскливое чувство, но это продолжалось несколько секунд. Он пощупал Петю, взял у него конец палки, сказал: "веди меня, наследник!" (он звал его с некоторых пор своим наследником) и велел скорее идти к околице.
- Ну, не удержишь теперь! Куда те несет, бешеный?.. погоди нас! - смеясь, вымолвил Верстан.
Но Фуфаев не убавил шагу, даже не обернулся: он точно ничего не слышал.
Миновав околицу, он отряхнулся, отчаянно закинул назад голову, и запел вдруг так громко, как будто хотел, чтоб в голове его звенело еще громче:
Как на дружке-то кафтан
Гармишелевый;
Как на дружке-то штаны