- Ах ты, бестия! - воскликнул с негодованием подвязанный господин, который был не кто другой, как писарь станового, - ах ты, негодяй!.. - довершил он, вытягивая хлыстом по спине Фуфаева.
Фуфаев только нагнулся и сказал: "раз!" Он бы, без сомнения, сказал и два, и три, и четыре, если б не вступился Верстан.
- Слепой ваше благородие!.. - промолвил он униженно, - слепой, ничего не видит…
- Я ему дам слепой!.. Много вас здесь шляется… Надо бы вас по пятаку за место - вот что! - добавила подвязанная щека и как бы из милости пропустила нищих.
После этого он запустил руку в карман, в котором было ровно столько же десятикопеечных монет, сколько стояло возов в Андреевском. Зубную боль не столько проклинал сам писарь, сколько мужики, собравшиеся к торгу; писарь привязывался к ним с каким-то остервенением: у того весы были неверны; другого гнал с места ни за что ни про что; третьего грозил связать, если только осмелится продать хоть один огурец; но десятикопеечная монета, попав в карман его, делала решительно чудеса: весы получали верность, место очищалось, огурцы делались до того годными к употреблению, что писарь тут же съедал дюжину и запрятывал другую в неизмеримые карманы панталон, о вместимости которых знал очень хорошо сам становой.
Нищие продолжали протискиваться в шумный лабиринт телег, наполненных картофелем, репой, "падалью" и орехами; падаль, то есть зеленые, недозревшие яблоки
(писарь, зная запрещение, лежавшее на этой торговле, с особенным остервенением напал на торгашей; внушив им опасность, которой они подвергаются, он взял с них вдвое больше, чем с других, после чего падаль пошла в ход и стала даже продаваться лучше всего другого); падаль эта и орехи попадались чаще всего; такая шла щелкотня кругом, что, казалось, через каждые три воза стояла пылавшая печь и орехи бросались туда целыми пригоршнями.
Так как на церковной паперти не оказалось свободного местечка, то Верстан и товарищи его поспешили занять место подле дороги. Тут сидело уже до двадцати нищих; они расположились в кружок, вытянув ноги к центру и держа на коленях липовые чашки для принятия подаяний. Все дожидались окончания обедни. Наконец зазвонили во все колокола, и народ повалил из церкви; нищие приподняли чашки и, как бы сговорившись, разом грохнули, так что на минуту весь шум и гам Андреевского покрыт был словами:
Жил себе сла-а-вен богат человек…
Пил, ел сладко, кормил хорошо.