Ле-е-жит Лазарь, лежит весь изра-а-нен,
С убожеством, с немочью…
В чашки стали попадать яблоки, картофель, обглодки хлеба, иногда медные деньги; в последнем случае большая часть нищих раскрывала глаза, которые жадно устремлялись на чашку с деньгами, но глаза так же быстро опять закрывались. А между тем в толпе, валившей из церкви мимо нищих, показались господа: красная, средних лет барыня в розовом тарлатановом платье, мальчик, две другие дамы и маленький красненький, очень живой кавалер, прочищавший дорогу: это были мелкопоместные дворяне, приехавшие к обедне. Красная дама не столько, казалось, негодовала на давку, сколько на общество мужиков и дворовых, посреди которых поневоле должна была пробираться. Желая, вероятно, показать разницу между собою и ими, она заговорила вдруг на каком-то неизвестном наречии, понятном только двум другим дамам, кивавшим одобрительно головою; вместе с этим она не переставала звать сына; но имя мальчика, которое старалась она произнести по-французски, никак не выходило: Nicolas! Nicolas! - - кричала дама, а выходило всегда русское: "Николя,
Николя!"
- Посторонись! долой, болван! чего лезешь, дура? - кричал между тем красненький кавалер, прочищая дорогу.
Но как ни петушился он, сколько ни подскакивал кверху, усилия его не произвели никакого действия сравнительно с тем, что произошло, когда явился становой. Он выступал, однакож, ровным, спокойным шагом, и кроме чувства внутреннего достоинства ничего не было на благородном лице его; он старался не замечать, что вокруг делалось; заметно даже отворачивался, когда попадался на глаза писарь. Успех станового в толпе, которая быстро раздавалась, уколол, повидимому, красненького кавалера.
- Я сейчас встретил вашего писаря, - сказал он, подходя к нему и рисуясь перед дамами, - послушайте, остановите его; он просто со всех тащит взятки! Это… это ни на что не похоже!..
Становой обернулся к дамам и в знак уважения выставил вперед правую ногу; широкое благородное лицо его переполнилось ангельскою добротою и кротостью.
- Помилуйте, сударыня! - вымолвил он, обращаясь и к красненькому кавалеру и к даме, - нельзя ему и не взять; жалованья на писарей не полагается… человек бедный… шестеро детей - посудите сами…
- Анна Васильевна! барышня! Нил Герасимыч и Зосим Степаныч! - перебила неожиданно расфранченная попадья, выскакивая откуда-то и разом обращаясь ко всем,