- Ну да мало ля что! я не слыхал! - возразил вожак. - Рассказывай, брат, рассказывай… - примолвил он, подпираясь локтем и заранее расправляя бороду, чтоб ничто не мешало смеяться.
- И я послушаю… о-о! - зевнул Балдай, который начал с некоторых пор потягиваться и терять свою прыткость.
Верстан пробормотал что-то под нос и улегся; Мизгирь последовал его примеру; Балдай прислонился спиною к плетню; нижегородец припал плечом к столбу.
Фуфаев хлебнул и начал.
IX
СКАЗКА. ОСВОБОЖДЕНИЕ
- Жил, братцы вы мои (заговорил Фуфаев), жил-поживал на белом свете сермяжник один, мужик по-нашему; звали его Тюря - такое прозвище было; имел он капитал не то чтоб малый, капитал был дюжий: ребятишек дюжину да бабу-жену лихую! Мелочи вот только никогда у него не важивалось: значит, то-есть, не было хлебушка, капустки, репки и всякой там другой потребы, что этот вот кошель набивают (присовокупил Фуфаев, хлопая себя по животу), ничего этого не было. Да ну их, куда бы ни шло! нипочем было ему ходить с пустым брюхом: привык сызмаленьку!
Главная причина, женой пуще обижался; он слово - она десять; он два слова - она его за волосы, за виски да оземь!.. Так колотила, братцы, - ходит, бывало. Тюря весь синий, совсем синий человек ходит… в один синяк всего избивала, проклятая!.. Ну, хорошо… Вот приходит раз так-то время весеннее, подул ветер утренний, запели пташки-малиновки… Взял Тюря последнюю корку хлеба, которая была, взял, сунул за пазуху и пошел в поле; время такое к самой пахоте приспело. Ладно. Пашет он час, пашет другой, поесть захотелось. "Нет, - говорит, так, примерно, сам с собой разговор ведет, - нет, обожду, говорит; поем, как пуще проголодаюсь!" Взял, положил корку на межу и пошел опять к сохе ко своей; пошел к сохе, а сам и не видит, что на меже-то на той творится, где корку-то оставил; отколь ни возьмись прыснул чорт, облапил корку, взял, да под куст и схоронился… Любо ему, анафеме, поглядеть, как человек голодать станет!.. Ладно. Вот приходит Тюря к меже, хвать-похвать, искать-поискать - нет корки! индо страх взял, за кожей подирает, в глазах митусит, шапчонка какая была на ем, и та набекрень… Ну, стал пооперяться. "Чтой-то за диво,
- сам с собою опять разговор повел, - никого, кажись, не было, а корку стибрили!..
А ну, говорит, на здоровье ему!" Сотворил молитву, перекрестился и поехал домой. А чорт тем временем в ад шаркнул рассказывать про все дела свои; рассказал, где рыскал, примерно, что видел, не забыл упомянуть сатане об мужиковой корке, а сам, анафема, так вот и заливается, грохочет - оченно, значит, забавляется. Как крикнет набольший сатана, даже стеклы в аду задрожали: "Чего ты, кричит, дьявольское отродье, потешаешься? молчать, говорит; рассказывай толком: что, говорит, мужик сказал, как ты хлеб-то у него отнял?" Так и так, говорит, сказал: "а ну ему, говорит, на здоровье!" - "Ах вы, пострелы! - закричал опять набольший чорт (осерчал добре):