Все засмеялись, не выключая даже дяди Мизгиря. Вожак отказал Балдаю потому собственно, что ему хотелось срезать эту шитую рожу, как назвал он его потом.
Чтоб доказать, что он вина не жалеет, он подал новый, полный штоф Балдаю, но промолвил:
- Смотри, брат, знай только честь!
Он передал штоф, но уже без замечания, Верстану, дяде Мизгирю и, наконец, сам стал потягивать. Дождь между тем продолжал идти своим чередом; сгущавшиеся тучи заметно ускорили сумерки; углы сарая давно наполнились мраком; теперь исчез даже Петя; вожак мог только видеть ноги Верстана и Мизгиря, которые сидели против: туловища их и головы опутывались сумраком; он едва уже начинал различать черты
Балдая и лицо самого Фуфаева, присевшего против него на корточках. Но для Фуфаева была всегдашняя ночь или вечный день, как говорил он: солнце светило тогда лишь, когда хмель попадал в голову, - он веселел с каждым новым глотком. Получив штоф уже в третий или четвертый раз, он нежно прижал его к груди и стал укачивать, как ребенка, приговаривая: "у кота-кота колыбель хороша! баю-баюшки-баю, красоулюшку люблю!", потом он сказал, чтоб глядели, как он перекинется оборотнем, превратится из матери в ребенка, и принялся сосать вино.
- Вот вы, ребятушки, потешаетесь, - сказал он, отымая штоф от рта и переводя дух, - ладно; а знаете ли, отколь это винцо-то взялось, что попиваем теперича - ась? Небось не знаете…
- Нет, не знаем; расскажи…
- Ой ли? Ладно; дай сперва-наперва горло промочить. - Он хлебнул. - Это присказка, а сказка впереди… Прозывается она, примерно, такой уж обычай, прозывается: горькуха…
- Слыхали уж! - произнес Верстан.
- Слыхали! - повторил дядя Мизгирь.